В погоне за камнем (СИ)

— Do it now, O’Connell! — крикнул раненый здоровяк.
Боец, названный О’Коннелом, почти сразу бросился на меня.
Махнул ножом раз, другой. От обоих ударов я ушёл, шагнув назад. Тогда он кинулся за мной, стараясь нанести колющий. И явно не ожидал, как я поступлю в следующую секунду.
Вместо того чтобы пятиться снова, я ушёл чуть влево и шагнул вперёд. Схватил его руку, зажал под мышкой. Когда мы оказались корпус к корпусу, я быстро нанёс ему ножом два удара в шею.
  
Ноги американского солдата почти сразу подломились. Когда мы расцепились, он рухнул на землю лицом вниз. Принялся хрипеть и дёргаться, зажимая раны рукой.
Я оглянулся, ища взглядом их командира.
Здоровяка уже не было. Казалось, он просто растворился в темноте, словно был её частью. Вряд ли он ушел далеко. Скорее всего затаился где-то в зарослях. Однако, мне было не до него. Боеспособность он потерял. И это главное. Теперь нужно было понять, что с остальными моими бойцами и как обстоят дела на дороге. Сработал ли наш фортель.
— Сучий род… — выдохнул я и отбросил его нож с недлинным листовидным лезвием.
Вокруг, казалось, стояла настоящая тишина. Нападавшие исчезли так же быстро, как и появились. Поняли, что мы водим их за нос, и исчезли.
Я опустился к уже затихшему американцу. Отстегнул карабин его винтовки. После автомата Калашникова она показалась мне необычно лёгкой. Словно игрушечной. Я отстегнул и магазин. Проверил боезапас. А потом принялся подниматься вверх по оврагу, туда, откуда мы со здоровяком скатились.
Когда сделал шагов десять, по мне открыли огонь.
Стреляли из Калашникова. Я залёг. Держа штурмовую винтовку американца наготове. Уже думал дать ответную очередь, как услышал громкую ругань Мартынюка.
— Мартынюк⁈ — крикнул я.
Несколько мгновений было тихо. Потом раздался удивлённый голос:
— Товарищ прапорщик?
— Да! Не стрелять!
Я поднялся, пригнувшись, пошёл вперёд.
Они были там. Все трое. Рядом лежали двое погибших — оба душманы.
Мартынюк, казалось, весь дрожал, держа меня на мушке до последнего, пока не убедился, что я тот, за кого себя выдаю. Я увидел и остальных, но сложно было разобрать, кто есть кто. Понял только одно: один из гороховцев, что пошли за мной, ранен. Серьёзно.
Всё потому, что он лежал на земле. Второй сидел на коленях над ним. Одной рукой зажимал раны, а другой поднёс к лицу перевязочный пакет, стараясь зубами разорвать упаковку.
— Товарищ прапорщик! — крикнул Фокс, отвлекаясь от пакета и оборачиваясь ко мне. — Тихого достали! Кровью истекает!
Я поспешил к ним, опустился на колени рядом с раненым, но всё ещё находившимся в сознании Тихим. Сказал Фоксу:
— Двигайся. Дай посмотреть.
  
Глава 7
 
Тихий лежал на спине. Глаза его были открыты. Парень смотрел в звёздное небо, которого отсюда, из оврага, почти не было видно. Только чёрная пустота над головой. Грудь бойца ходила ходуном. Дышал он часто, прерывисто, с каким-то булькающим звуком.
На боку, чуть ниже рёбер, расползалось тёмное пятно. Маскхалат намок, прилип к телу. Я протянул руку, осторожно оттянул ткань.
— Есть чем подсветить?
Фокс засуетился, извлек небольшой самодельный фонарик. Включил. Маленькое, тусклое световое пятнышко упало на рану.
Входное отверстие было маленькое, аккуратное. Я приказал приподнять Тихого, на полминуты уложить набок. Когда мы втроем принялись поворачивать Тихого, боец застонал, задергался, но выдержал боль. Выходного отверстия не было. Пуля осталась внутри.
Мы уложили Тихого на спину.
Кровь из его раны шла тёмная, венозная. Текла она ровно, без толчков. Получил в печень? В селезёнку? Разница была небольшой.
Я посмотрел на Фокса. Тот поднял голову. Глаза у него были сухие, злые.
— Товарищ прапорщик… — голос снайпера сделался тихим и сиплым, с хрипотцой. — Пуля внутри.
Пальцы мои сами ощупали край раны. Осторожно, чтобы не сделать больнее. Тихий вздрогнул, скривился. Из горла вырвался сдавленный стон.
— Больно… — прошептал он еле слышно. — Сука… как же больно…
Мартынюк обернулся. Лицо у него было белое, даже в темноте видно.
— Может, вытащить пулю? Я читал, если быстро…
— Нет, — оборвал я резко. — Только хуже сделаем. Он внутри кровью истекает, а так ещё и рану разворотим.
Мартынюк замолчал. Отвернулся. Плечи его вздрагивали, но он молчал.
Фокс смотрел на меня. Взгляд его был тяжёлый, понимающий. Он знал. И я знал. И Тихий, кажется, тоже догадывался.
— Давай ИПП, — сказал я быстро. — Тампонируем, перевяжем рану. Потом будем эвакуироваться.
Тихий перевёл глаза с Фокса на меня. В них не было паники. Не было страха. Только вопрос. Тихий хотел знать правду. Хотел знать правду, даже несмотря на то, что боялся её.
— Я… — голос его дрогнул, он сглотнул, скривился от боли. — Я того? Отхожу?
Я помедлил секунду. Потом сказал:
— Не дёргайся. Лежи ровно. Мы тебя вытащим.
Он попытался усмехнуться. Губы дрогнули, но вышло криво, жалко.
— Врёте… товарищ прапорщик. Я же вижу… по глазам вижу…
Я не ответил. Принялся торопливо раскрывать ИПП.
Фокс вдруг наклонился к Тихому, схватил его за руку. Сжал так, что костяшки побелели.
— Тихий, ты что, помирать тут собрался? — голос его звучал ровно, даже несмотря на то, что снайпер подрагивал всем телом. — Ты не смей. Мы сейчас… мы тебя донесём, понял? БТР скоро подойдёт, там Васек, фельдшер наш, едет…
Тихий мотнул головой. Движение вышло слабым, почти незаметным.
— Не донесёте… сами еле стоите…
Пока я занимался его раной, Тихий молчал. Лежал, тяжело дыша, глядя в пустоту. Иногда кривился от боли. Постанывал. Даже закрыл глаза от боли, когда я тампонировал ему рану. Потом снова открыл. В них уже не было вопроса. Только усталость. И сожаление.
— Жалко только… — голос его стал тише, слова приходилось ловить. — Папку с мамкой… Хорошие они у меня. Домой ждут… Я им письмо не дописал. В тумбочке, на заставе…
Фокс сжал его руку сильнее, до хруста.
— Допишешь. Сам допишешь, понял? Не смей тут раскисать. В первом стрелковом раскисать не положено.
Тихий словно не слышал. Глаза его смотрели куда-то сквозь нас, сквозь овраг, сквозь ночь.
— И ещё… — он запнулся, по его лицу пробежала судорога. — Сплоховал я. Там, когда они эти откуда ни возьмись выскочили… Они — на тебе, и уже тут… А я… Я не успел. Простите, мужики…
Я туго завязал уже начавшую пропитываться кровью повязку. Потом наклонился ближе к Тихому. Сказал твёрдо, веско, чтобы он слышал. Чтобы поверил.
— Ты не сплоховал. Ты держался как надо. Мы все живы — и твоя заслуга в этом есть. Понял? Ты — молодец, Тихий. Настоящий солдат.
Глаза его вспыхнули. На миг — короткий, почти неуловимый. Губы шевельнулись, он хотел что-то ответить. Воздух вышел из его лёгких с отчётливым, каким-то громким хрипом.
И ничего.
Только беззвучное движение губ. Только пустота, разлившаяся в глазах. Только рука, обмякшая в ладони Фокса.
Я смотрел, как уходит жизнь. Как лицо его становится спокойным, почти детским. Как исчезает напряжение, боль, страх. Остаётся только маска. Чужая, равнодушная.
Фокс замер. Он смотрел на Тихого, не мигая. Потом медленно, очень медленно, отпустил его руку. Закрыл ему глаза.
За спиной всхлипнул Мартынюк. Я не обернулся.
Где-то далеко, со стороны дороги, нарастал рокот. БТР. Дошёл наконец. Только Тихому это уже не нужно.
Я поднялся. Колени хрустнули противно. Спина горела, горло саднило, во рту вкус крови и пыли. Но я стоял. Надо было стоять.
— Вставайте, — сказал я. — Уходим. Они могут вернуться. Тихого забрать. Я прикрою.
  
* * *
Стрельба стихла так же внезапно, как и началась.
Чеботарев стоял, прислонившись спиной к броне БТРа, и смотрел, как дым медленно тает в свете фар бронемашины. В ушах звенело. Гулко, противно, будто кто-то засунул в голову пустую консервную банку и бил по ней палкой.