В погоне за камнем (СИ)

— Сэр, я видел своими глазами. Они не разбежались, не запаниковали. Они прикрывали друг друга. И тот отряд… Группа, что они выпустили, чтобы отвлечь нас. Это был изобретательный тактический ход.
— Изобретательный ход, говоришь? И что ты хочешь этим сказать? Что я хреновый командир? — Мэддокс набычился, подступил к Гаррету. — Хочешь сказать, я был недостаточно профессионален, чтобы предвидеть их уловку?
  
Гаррет молчал, опустив глаза. Потом, на мгновение, встретился взглядом с Мэддоксом и понял, что сказал лишнее.
— Сэр, нет, сэр.
Потом Гаррет будто бы на секунду задумался и добавил:
— Просто… Просто, сэр, эта их группа… Её командир вёл их на верную смерть. А они знали это и всё равно шли.
Мэддокс шагнул к нему ещё ближе. Вблизи было видно, как вздулась кожа вокруг бинта, как заплыл левый глаз. Но взгляд майора остался холодным, колючим.
— Запомни, Гаррет. Эти русские — пушечное мясо. Их много, и они тупые. Их посылают умирать, и они умирают, потому что боятся своих комиссаров. Нет в этом ни профессионализма, ни доблести. А мы… Мы — профессионалы. Наша задача — не отдавать свои жизни, а забирать чужие.
Гаррет вытянулся, словно бы стоял на плацу. Мэддокс отвернулся, глядя на группу душманов и пакистанцев, переводивших дух под скалой.
— Они нам не ровня, лейтенант, — добавил Мэддокс. — Понял?
Гаррету лишь на миг, на один единственный миг показалось, что майор произнёс эти слова с каким-то едва уловимым сомнением. Эффект усиливал и вид ранений майора. Гаррет видел их. И знал, что Мэддокс получил их в рукопашном бою. Знал, что в той же рукопашной погиб и капрал Оконелл. И всё это сделал один и тот же солдат — младший командир русских. И всё же, искушать судьбу Гаррет не стал. Просто ответил:
— Сэр, да, сэр.
Мэддокс снова сел на валун. Потрогал бинт — тот промок насквозь. Кровь сочилась, капала на колено.
— Главное — результат, — сказал он уже спокойнее. — Мы сделали то, зачем пришли. Остальное — детали и случайные инциденты.
Сзади послышались шаги, сдавленные ругательства на пушту, чей-то сдавленный стон. Мэддокс обернулся.
Из темноты, под тусклый свет полумесяца, выходили люди. Усталые, грязные, с автоматами за плечами. Двое тащили третьего — местный, с простреленной ногой, волочил её по камням, скуля сквозь зубы. Ещё двое его людей вели пленного.
Пленный был с мешком на голове. Руки связаны за спиной.
Мэддокс поднялся. Боль в лице отошла на второй план. Он шагнул навстречу.
Пленного подвели вплотную. Тот стоял ровно, не шатаясь. Плечи расправлены, хотя руки связаны. Мешок скрывал лицо, но Мэддокс видел, как дышит человек — ровно, глубоко. Не боится. Или хорошо прячет страх.
— Снимите, — бросил Мэддокс.
Один из его бойцов сдёрнул мешок.
Холодный свет луны упал пленному на лицо. Лицо бледное, грязное, заросшее косматой бородой. Потом он открыл глаза, и Мэддокс увидел в них то, чего не ожидал.
Насмешку.
Пленный смотрел на него, на окровавленный бинт, на его заплывший глаз. Губы пленника дрогнули, растянулись в кривую, нагловатую усмешку.
— О, — сказал он сипло, но с отчётливой издёвкой. — А ты, я вижу, всё-таки познакомился с одним моим приятелем, так? Кто ещё, как не он, мог так подпортить тебе мордашку.
У Гаррета перехватило дыхание. Он глянул на Мэддокса.
Мэддокс стоял неподвижно. Смотрел на пленного. На его усмешку. На глаза, в которых не было страха.
Пальцы сами собой потянулись к бинту. Потрогали мокрую марлю.
— Ты, — сказал Мэддокс тихо. — Ты знаешь того сукина сына?
Стоун усмехнулся шире.
— О да. Мы с ним… старые знакомые.
Мэддокс шагнул вплотную. Теперь их разделял только шаг. Он смотрел сверху вниз, сжимая кулаки.
— Он из КГБ? Ведь так? Ну конечно… Тебя охранял комитетчик. Это многое объясняет…
Стоун усмехнулся.
— Иронично, что, когда я встретил Селихова в первый раз, подумал ровно то же самое.
Мэддокс почувствовал, как ярость поднимается откуда-то с самого дна желудка и подкатывает к горлу. Он стиснул зубы так, что скрипнуло. Но стиснул их не от злости.
Майор, хоть и никогда бы не признался в этом сам себе, ощущал, что его гордость солдата, гордость офицера, уязвлена.
Будь тот странный, одолевший его в рукопашной человек из КГБ, уже после окончания этой командировки Мэддокс сидел бы в баре «У Фредди» со своими друзьями-ветеранами и весело рассказывал им о том, что получил шрам от настоящего советского кгбшника. Что сошёлся в рукопашной с элитой красных.
Но теперь такой весёлой байки рассказать не выйдет.
— Увести его, — бросил Мэддокс. — И наденьте мешок. Не хочу видеть его нахальную морду.
  
Глава 8
 
БТР урчал двигателями. Ехал не спеша, чтобы не беспокоить раненых, что сидели в десантном отсеке. Он проваливался в вымоины и подскакивал на кочках. Поднимал почти не видимую в темноте, но ощущаемую кожей дорожную пыль.
Броня его монотонно вибрировала от работы двух моторов в моторном отсеке. И от этой вибрации, казалось, затекало всё тело.
Я сидел на броне, прислонившись спиной к холодному металлу башенки, и смотрел на звезды. В звёздное небо, которое казалось чужим, каким-то равнодушным.
Сквозь распахнутый верхний люк я слышал, как внутри, в десантном отделении, громко стонали раненые. Фельдшер Васек, фамилии которого я еще не успел узнать, колдовал над ними при тусклом свете бортовых ламп и следового фонаря.
Громила, сидевший чуть поодаль, молчал. Он уставился куда-то вдаль, за карму, словно хотел рассмотреть в темноте тучки пыли, поднимаемые колесами бронемашины. Фокс, неподвижный, словно каменная статуя, сидел рядом с еще двумя бойцами. Он вцепился в автомат так, будто в любой момент враг мог напасть снова.
Кто-то вдруг выругался матом. Кто-то кашлянул.
Потом я услышал, как из люка на крышу кто-то выбирается. Это был Чеботарев. Начальник заставы вылез на броню. Надел фуражку, придержал ее от ветра. Потом закурил, стряхивая пепел прямо на броню.
Я заметил, как рука его подрагивала, но он старался не подавать виду. Лицо в темноте казалось серым, только светлячок сигареты выхватывал то нос, то подбородок, то запавшие глаза.
Минут пять мы молчали. Я смотрел, как над горами висит тонкий серп луны.
Чеботарев докурил, придавил бычок о броню и щелчком отправил в темноту. Закурил новую.
— Селихов, — сказал он негромко. Голос сиплый, простуженный. — Ты спишь?
— Нет.
Он помолчал. Затянулся. Потом заговорил — тихо, чтобы только я слышал. Чтобы ветер уносил слова, мимо чужих ушей.
— Если ты винишь себя за то, что они взяли Стоуна, то это ты зря.
Я промолчал. Начальник заставы, делая вид, что хочет усесться поудобнее, подобрался немного ближе.
— Не твоя это вина, — добавил он.
«Хватит уже, — подумал я, — натерпелся я чувства вины за смерть брата еще в моей прошлой жизни».
— Я не привык терзать себя виной, товарищ старший лейтенант, — ответил я, не поднимая глаз. — В этом нет смысла. Один вред. Лучше сделать выводы и идти по жизни дальше.
— Врешь, — Чеботарев выдохнул табачный дым, и предутренний, холодный ветер тут же унес его куда-то назад. Растворил в темноте. — Каждый чувствует себя за что-то виноватым. Таковы уж люди есть.
— Судите по себе?
Чеботарев не ответил. Выкинул очередной бычок, потом, как бы бессознательно, полез за новой сигаретой. Чертыхнулся:
— Зараза… Завязывать надо столько пыхтеть. А то сигареты улетают, сил никаких нет.
Мы помолчали еще немного.
— Я всё прокручиваю в голове этот момент. Когда они выскочили и схватили америкоса, — внезапно сказал Чеботарев.
  
Я снова не ответил. Просто принялся слушать начальника заставы. Он знал, что я слушаю.
— Мы уже почти дошли до УАЗа, — заговорил он, — метров тридцать оставалось, не больше. Я думал — проскочили. Дым ещё стоял, но редел уже. И тут… — Он сбился, сглотнул. Я видел, как дёрнулся его кадык. — Из дыма — четверо. Как выскочили, ну точно черти из табакерки. Двое душманов сразу на Ветра бросились, на второго бойца. А еще двое… Они работали чисто. Схватили Стоуна за шкирку, вырубили Ветра прикладом — тот даже охнуть не успел. И назад, в дым.