Лекарь с синими волосами. Проклятие принца-дракона (СИ)

— Дайте место! Отойдите! Стоять!
Матросы шарахнулись, расступились, и я упала на колени рядом с пострадавшим.
Матрос лежал на спине, хрипел, лицо бледное, покрытое потом, глаза закрыты, правая рука вывернута под неестественным углом — кость торчала под кожей, видно было невооружённым глазом, что перелом тяжёлый.
Шок болевой.
Перелом, возможно, со смещением. Проверить пульс, дыхание, сознание.
  
Быстро.
Я положила пальцы на шею матроса, нащупывая пульс — частый, слабый, но есть. Дыхание неровное, прерывистое, но дышит. Сознание спутанное, но не потерял.
Жив.
Пока жив.
Надо зафиксировать руку. Я повернулась к толпе матросов, которые стояли кругом и смотрели на меня широко раскрытыми глазами, и крикнула коротко:
— Принесите доски! Две штуки, длинные! Верёвку! Воду! Быстро!
Несколько человек сорвались с места и побежали, остальные продолжали стоять, и я рявкнула снова:
— Остальные — дайте воздух! Отойдите!
Они отступили, и через минуту прибежавшие матросы вернулись с досками, мотком верёвки и ковшом воды. Я взяла доски, быстро приложила к руке пострадавшего с двух сторон, фиксируя кость, и начала приматывать верёвкой — туго, но не пережимая сосуды, проверяя каждый виток, чтобы шина держалась надёжно.
Матрос застонал, открыл глаза — мутные, полные боли, — и я сказала коротко, глядя ему в лицо:
— Терпи. Больно будет, но надо. Если не зафиксирую, кость пойдёт дальше, повредит всё вокруг.
Он кивнул, сжал зубы, и я продолжила работать, затягивая последний узел и проверяя пульс на запястье — слабый, но прощупывается, значит, сосуды не пережала.
Шина на месте. Кость зафиксирована. Но перелом тяжёлый. Средневековые меры не помогут. Я выдохнула, откинула волосы со лба, и только тогда почувствовала, как сильно колотится сердце, как напряжены плечи. Команда стояла кругом молча, смотрела на меня с чем-то похожим на уважение, смешанное с удивлением.
И тут я услышала, как о палубу стучит трость.
Релиан подошёл — медленно, опираясь на трость, каждый шаг давался ему с трудом, но он шёл, и в глазах было что-то сосредоточённое, внимательное. Остановился рядом, посмотрел на меня, потом на матроса, на шину, которую я наложила, и спросил тихо, но так, чтобы все слышали:
— Ты можешь больше? Лекарским искусством? Просто попробуй.
Я подняла голову, встретила его взгляд — тёмный, изучающий, без давления, но с чем-то похожим на надежду, которую он старался не показывать. Он не настаивает.
Словно знает, что дар не раскрыт.
Ну конечно, знает. Вчера же в его каюте были. Говорил о синеволосых лекарях.
Я качнула головой неуверенно. И призналась.
— Не знаю. Никогда не пробовала.
Релиан кивнул медленно, и голос стал мягче, почти убеждающим:
— Доверься себе. Синеволосые лекари лечат наложением рук. Может, получится. Если нет — ничего страшного. Ты уже помогла. Но попробовать стоит.
Голос был спокойным, но я слышала просьбу, которая пряталась за словами — он хотел, чтобы я попробовала, хотел увидеть, способна ли я на то, что описано в легендах.
Я посмотрела на матроса — бледный, дрожащий, рука уже начала распухать, несмотря на шину, кожа синела, и я знала, что если не помочь, он может потерять руку от отёка и нарушения кровообращения.
Хуже не будет. Точно не будет. Шина наложена правильно. А если вдруг получится? Ага. Попробуем магию. Я, врач-хирург, буду лечить руками.
Как шаман.
Или экстрасенс.
Мама, я в секте.
Я выдохнула, решаясь, и кивнула коротко:
— Хорошо. Попробую.
Я положила руки на шину поверх перелома, закрыла глаза и попыталась сосредоточиться — на чём именно, не представляла, просто дышала медленно, глубоко, пытаясь отключить внутренний голос, который твердил, что это бред и магии не существует. И вдруг увидела.
Не глазами — внутри, словно включился рентген прямо в голове, только в тысячу раз детальнее, чем любой снимок, который я видела за двадцать лет практики.
Рука матроса открылась передо мной изнутри — мышцы, сосуды, нервы, и главное — кость, сломанная посередине плечевой, осколки впивались в мягкие ткани, один острый край едва не прорвал артерию, гематома наливалась тёмным пятном вокруг перелома.
Господи.
Я вижу это.
Вижу внутри. Как на УЗИ, только лучше. Гораздо лучше. Это круче любой томографии! Это мечта хирурга! Видеть всё в реальном времени!
Я сосредоточилась сильнее, и вдруг поняла — не просто увидела, а поняла, как собрать кость обратно, как сдвинуть осколки, как заставить их срастись, словно складывала разбитую чашку, зная точное место каждого кусочка.
Под ладонями потеплело — сначала легко, приятно, потом жарче, почти обжигающе, и я открыла глаза, испугавшись, что перегрела кожу.
Руки светились голубым. Мягкий, холодный свет окутывал шину, просачивался сквозь доски и верёвку, обволакивал руку матроса, и я смотрела на это, забыв дышать, потому что видела своими глазами — магию, настоящую, живую, идущую из моих рук. Матрос смотрел на меня широко раскрытыми глазами, команда застыла, и даже Релиан, который стоял рядом, опираясь на трость, напрягся, глядя на свечение с чем-то похожим на изумление.
Я закрыла глаза снова, потому что картинка внутри стала чётче — кость двигалась, осколки складывались, срастались, становились единым целым, гематома рассасывалась, ткани восстанавливались, артерия отодвигалась от острого края.
Срастается.
Она срастается.
Я это делаю.
Я.
Прошла минута, может две — я потеряла счёт времени, потому что весь мир сузился до руки под моими ладонями, до кости, которая собиралась обратно, до потока энергии, который тёк через меня, забирая силы, высасывая их откуда-то изнутри.
Свет начал гаснуть, слабеть, и я поняла, что больше не могу — пусто, совершенно пусто внутри, словно выжали досуха. Убрала руки, открыла глаза — рука матроса ровная, припухлость спала, кожа нормального цвета, без синевы. Я развязала верёвку, сняла шину, и матрос осторожно, боясь боли, шевельнул пальцами.
Пальцы двигались свободно.
Он согнул руку в локте — плавно, без хруста, без боли, и посмотрел на меня ошеломлённо, голос дрожал:
— Как… как вы это сделали?
Я хотела ответить, но голова закружилась — резко, неожиданно, мир поплыл перед глазами, краски смешались, звуки стали глухими, отдалёнными. Слабость накатила волной — тяжёлой, беспощадной, ноги подкосились, и я упала вперёд, не успев даже вытянуть руки. Релиан подхватил меня за секунду до удара о палубу.
Сильные руки обняли, прижали к груди, и я почувствовала тепло, запах моря, соли и чего-то ещё — дыма, кожи, чего-то дикого и знакомого одновременно. Релиан поднял меня легко, без усилия, словно я ничего не весила, и это было очень странно, потому что он же опирался на трость, едва ходил, но сейчас держал меня уверенно, крепко, и нёс к каютам, а команда расступалась молча, глядя на нас с чем-то похожим на благоговение.
Голос Торгена прозвучал где-то далеко, глухо, словно сквозь вату:
— Синеволосые целители. Не видел таких сто лет.
Релиан рявкнул резко, коротко:
— Позовите Венитара. Немедленно.
Он нёс меня по коридорам, толкнул дверь каюты плечом, вошёл и положил на постель осторожно, бережно, словно боялся сломать.
— Сокровище целительно. Когда отдавала силу, и нам досталось. Чувствуем, как стало хорошо.
Голос внутри Релиана, если он не врал, говорил очень приятные вещи для любого врача.
Вот и объяснение, почему так легко подхватил.
  
Я села, опираясь на подушки, потому что лежать было невыносимо — голова кружилась сильнее, и хотелось хоть как-то контролировать ситуацию, не валяться беспомощной тряпкой.
Релиан стоял рядом, смотрел обеспокоенно, и голос был мягким, тёплым — впервые я слышала такую интонацию от него: