Лекарь с синими волосами. Проклятие принца-дракона (СИ)

— Как ты?
Я ответила слабо, с трудом выговаривая слова:
— Устала. Очень устала, ваше высочество.
Релиан кивнул, присел на край кровати, положил руку мне на плечо — тяжёлую, тёплую, успокаивающую:
— Отдыхай. Венитар придёт, проверит.
Ну вот.
Кажется, меня не сожгут на костре.
Или это была случайность, и сожгут потом? Когда я отосплюсь.
Дверь открылась, и вошёл Венитар — быстро, обеспокоенно, сел рядом и положил руку мне на лоб, проверяя температуру.
  
— Истощение. Магическое, — произнёс он тихо, глядя на Релиана. — Сильное. Ей нужен покой. Много покоя. И еда. Калорийная. Очень похоже, что она пробует свою силу впервые. Надо же, при нас дар раскрылся. Индара, вы слышите меня? Вам нужно быть осторожнее.
Релиан нахмурился.
— Принесите еды.
Венитар встал, вышел, и Релиан остался, сидел рядом молча, смотрел на меня долго, внимательно, и в глазах было что-то новое — уважение, смешанное с чем-то ещё, чего я не могла понять. Наконец он произнёс тихо, почти для себя:
— Ты спасла ему руку. Может, жизнь. Команда это запомнит.
Я усмехнулась слабо, и голос прозвучал хрипло:
— Надеюсь, запомнят, что я не враг. А то в деревне я тоже лечила.
Релиан улыбнулся — впервые, по-настоящему, без холодности, и улыбка изменила его лицо, сделала мягче:
— Запомнят. Обещаю.
Я проснулась вечером — голова раскалывалась тупой болью, словно по черепу изнутри били молотком, но слабость прошла, тело слушалось, руки и ноги двигались нормально, и это уже было хорошо. Встала, умылась холодной водой из кувшина, Нилли хлопотала вокруг, помогла одеться, просила не перенапрягаться. Ой, какие все заботливые, а.
Я упрямо вышла на палубу — солнце садилось за горизонт, небо окрасилось в оранжевый, розовый, фиолетовый, море успокоилось, волны мягко покачивали корабль, и воздух пах солью, водорослями и вечерней прохладой.
У борта стоял Тайрон, курил трубку, смотрел на закат, опираясь локтем о перила, и выглядел расслабленно, почти мирно — пока не заметил меня.
Повернулся, усмехнулся, и голос прозвучал насмешливо:
— Очнулась? Думал, отключишься на сутки.
Я подошла к борту, встала рядом, посмотрела на море, не отвечая, потому что спорить с ним не хотелось — устала, голова болела, и вечер был слишком красивым, чтобы портить его разговорами с человеком, который меня явно не любил.
Тайрон продолжил, затягиваясь дымом:
— Впечатляющее представление. Срастила кость за минуты.
Сделал паузу, выдохнул дым медленно:
— Случайность, конечно. Не более.
Я повернулась к нему, подняла бровь:
— Случайность?
Тайрон кивнул, усмехаясь шире:
— Ты просто деревенская колдунья. Повезло один раз.
Посмотрел на меня сверху вниз — презрительно, оценивающе, словно разглядывал что-то мелкое и незначительное:
— Не думай, что это что-то меняет.
Я встретила его взгляд, и голос прозвучал холодно, спокойно:
— Если я просто деревенская колдунья, нечего тогда обращать внимание таким благородным господам.
Тайрон нахмурился, не понял сразу:
— Что?
Я продолжила спокойно, глядя ему в глаза:
— Если я ничего не значу, зачем вы тратите время, чтобы напомнить мне об этом? Знаете, — ох, как мне хотелось его уколоть, я даже на ходу выдумала обоснование старой фразы, — в деревне есть такая поговорка: «Он долго гонялся за дамой, чтобы сказать, как он к ней равнодушен».
Тайрон покраснел — резко, ярко, шея и щёки залились краской, рот открылся, чтобы ответить что-то, но в этот момент к нам подошёл матрос — тот, которого я лечила.
Он остановился, поклонился низко — так, что спина согнулась почти пополам, и голос прозвучал благодарно, дрожащим, на грани слёз:
— Лекарь Индара.
Выпрямился, посмотрел на меня, и глаза были влажными:
— Спасибо вам. За руку. За жизнь.
Протянул что-то — маленький свёрток, завёрнутый в мягкую ткань, и я развернула его осторожно, увидела внутри серебряную заколку — тонкую, изящную, потемневшую от времени, но красивую.
Матрос объяснил тихо, глядя на заколку:
— Наследие моей матери. Единственное, что у меня от неё осталось.
Посмотрел на меня:
— Примите, пожалуйста. Я не могу отплатить иначе.
Я взяла заколку осторожно, разглядывала гравировку — тонкую работу, сделанную с любовью, и почувствовала, как сжимается горло, потому что знала, что значит отдать последнее, что связывает с близким человеком.
Поблагодарила искренне, глядя ему в глаза:
— Спасибо. Буду беречь.
Матрос поклонился снова, повернулся и ушёл, и я стояла, держа заколку в ладони, чувствуя её вес — лёгкий, почти невесомый, но значимый.
Тайрон фыркнул презрительно:
— Серебро. Подумаешь.
Голос звучал насмешливо, пренебрежительно.
Я повернулась к нему, и голос прозвучал тихо, но твёрдо:
— Наследие матери. Для него это всё.
Тайрон усмехнулся, покачал головой:
— Сентиментальность.
Вдруг за спиной раздался голос Релиана — жёсткий, холодный, режущий:
— Тайрон. Ко мне. Сейчас.
 9. С корабля — в башню 
Я обернулась — Релиан стоял у штурвала, лицо каменное, глаза тёмные, почти чёрные, и я поняла, что он слышал разговор, слышал всё, что говорил Тайрон. Тайрон вздрогнул — едва заметно, но я видела, как напряглись плечи, как сжались пальцы на трубке, — и пошёл к Релиану неохотно, медленно, словно на казнь. Я стояла у борта, держа заколку, и слышала обрывки разговора — Релиан говорил тихо, но голос резал, каждое слово звучало как удар:
— Наследие матери. Всё. Этого достаточно, чтобы уважать этот дар.
Тайрон попытался возразить, открыл рот, но Релиан перебил его, и голос стал ещё жёстче:
— Если ты — мой будущий родственник, веди себя соответственно.
Сделал паузу, и следующие слова прозвучали как ледяной душ для зарвавшихся подданных:
— И больше не подходи к Индаре. Не хочу, чтобы мой лекарь слышал от тебя такое.
Голос не терпел возражений — это был приказ, жёсткий, безапелляционный, и Тайрон побледнел, кивнул резко, развернулся и ушёл.
Релиан не обернулся, не посмотрел на меня, продолжал стоять у штурвала, глядя на море, и я понимала, что он защитил меня — публично, при команде, поставил на место человека, который был близок к его семье.
Мой лекарь.
Он так сказал. Мой лекарь. Ага, который пока лечил только одного матроса, да и то упал в обморок. Прелесть. Но Релиан защищает. Это приятно. Даже если защищает меня как полезное приобретение, неожиданно найденное где-то вроде свалки.
Поздно вечером я сидела в каюте, рассматривая заколку при свете свечи — пламя трепетало от сквозняка, бросало тени на серебро, и гравировка ожила, словно цветок распускался прямо на металле, лепестки тонкие, изящные, переплетались с волнами так искусно, что казалось, будто мастер вложил в работу не просто умение, а душу. Стук в дверь — негромкий, вежливый, такой интеллигентный, что я сразу поняла: это не Релиан, он стучал бы как в операционную перед срочной ампутацией.
— Войдите.
Дверь открылась, и вошёл Валейр, улыбаясь мягко, почти застенчиво, как человек, который сейчас предложит чаю с печеньем и поговорить о погоде:
— Не спите?
Я покачала головой, положила заколку на стол и подумала, что вопрос идиотский, потому что свеча горит, я сижу с открытыми глазами, но воспитание не позволило сказать это вслух:
— Не могу уснуть. Много мыслей.
А именно: почему я оказалась в теле девушки, которая, видимо, так и не раскрыла свой дар, а у меня с полпинка получилось? Куда она исчезла и придет ли назад? А то мне начинает нравиться тело без артрита и морщин. Ну да, я же девочка. Хоть и весьма необычная в этом мире.
  
Валейр прошёл внутрь, сел на стул напротив — изящно, плавно, как герой исторической драмы, — посмотрел на заколку и произнёс с лёгким любопытством:
— Красивая. Подарок?