Мерзавцы! Однозначно (СИ)

Они увлечённо двигали фишки по карте, прикидывая расположение частей у близлежащих сёл: Щеглово, Евсеево, Давыдово, Боровая, Красный Яр, пеклись о секретности, чтоб враг не узнал о западне. Пытались угадать, в какой день колчаковцы примут окончательный штурм.
Это потом на месте Щеглово и прочих деревень возникнет большой промышленный город, на 1918 год ничего особо ценного там не находилось, в отличие от Ново-Николаевска. Седов решил повысить ставки.
  
— Товарищи! Организуйте мне встречу с депутатами городского Совета, да чтоб газеты напечатали: Председатель ВЦИК и СНК намеревается 24 мая посетить станцию Кемерово, дабы лично проследить за укреплением обороны. Шпионы Колчака в Ново-Николаевске имеются?
— Как не быть, — пожал кожаными плечами комиссар Шиндер. — Есть в городе сочувствующие им. Как-то наверняка сообщат.
— И у Колчака стократ вырастет желание напасть на Кемерово и вас схватить, Леонид Дмитриевич, — согласился Кудасов. — Стало быть, время их наступления предположительно узнаем. Но стоит ли вам подвергаться риску?
— Самому лезть в петлю? — Седов удивился прямолинейности и прямоте генерала. — Обожду подальше.
— И то — славно, — согласился Кудасов.
Остальные военные тоже приветствовали. Им не придётся заботиться, что к Колчаку попадёт самый важный пленник на Руси.
— Аэропланная разведка имеется? — уточнил Седов.
— Два аэроплана «вуазен», товарищ Председатель, и один «фарман», — не без гордости сообщил генерал. — Все вражьи перемещения обнаружит.
Но и враг будет знать, что мы осведомлены о его прибытии, подумал Первый, эпоха разведдронов придёт лет через сто. Столько времени ждать у Кемерово он не намеревался.
Офицеры продолжили выкладки, скелет плана обрастал мясом, распределяли, где станут московские пехотные полки, где — ново-николаевские. К концу обсуждения Кудасов посмурнел.
— Что печалитесь, Глеб Спиридонович? — спросил Седов.
— Гладко на бумаге… Как бы не пошла баталия, столько русской крови прольётся!
В предках у Кудасова наверняка были кавказцы, какие-нибудь осетины. Несмотря на немолодой возраст, смотрелся он как джигит, пусть не первой свежести. А пёкся о русских. Обо всех россиянах. Человек.
— Ведь пролилась уже… Когда оборону станции щупали.
— Так-то оно так, Леонид Дмитриевич. Но там лишь раненые у нас, один богу душу отдал на следующий день. У них коль и были павшие, то мало, и увезли всех. Сейчас же будет форменное братоубийство.
— Его предотвратить в состоянии только Колчак, если сдастся в плен. Не сдастся? Тоже так думаю. Значит, товарищи офицеры, кровопролитие неизбежно. И пусть оно будет уроком остальным — с социалистической армией России шутки плохи. Сдавайтесь! Или переходите под наши знамёна. Чем решительнее победим, тем проще станет дальнейшее. И смотрите мне, чтоб ни у кого не дрогнула рука с винтовкой или шашкой, чтоб я не слышал стенаний — там такие же русские люди. Пусть русские, но выбрали неправильную сторону. Значит, пришёл час держать ответ.
Больше других решению дать бой, а не отправлять к адмиралу гонца с авантюрным предложением, радовался Чичерин. Но у Седова тревога и боль грызли душу изнутри. Прав, сто раз прав Кудасов. Не гоже, когда русские убивают русских. Пусть это ещё не Гражданская война в полную силу, её, быть может, удастся предотвратить, но как горько!
До 23 мая Седов в преддверии похода демонстрировал себя где мог, выступал на митингах перед рабочими, солдатами, необученными рекрутами и даже германскими пленными, их лагерь под Ново-Николаевском был велик. О поездке в Кемерово упоминал, но вскользь, дабы слушатели не заподозрили, что слишком напирает.
Поутру 24 мая штабные вагоны стояли на перегоне среди поля, верстах в пяти от станции. Седов, не поехавший в город, уговаривал себя не встревать, не мешать Кудасову в операции, оттого метался от окна к окну, часто выскакивал наружу, на откос насыпи. Оттуда же увидел кургузый нелепый «вуаузен» с толкающим пропеллером позади кабины, идущий на снижение. Как только аппарат замедлился на земле, и колёса перестали подпрыгивать на неровностях, из передней открытой кабины спрыгнул военлёт и помчался к вагону генерала. Седова отдельным докладом не удостоил, тот поднялся в вагон вторым.
— Товарищ генерал-майор! — доложил лётчик-наблюдатель. — За мостом через Томь разгружаются составы. Не менее восьми сотен кавалерии, до полка пехоты. Пушек не наблюдается. Движутся пешим и конным ходом к мосту через Томь.
— Отлично! Захватят мост, перейдут на левый берег, обратно уже не вернутся, — потёр руки Кутасов и начал диктовать приказы адъютанту. — Полковнику Баранову — приготовиться. Штабс-капитану Мироненко ждать начала боя и отрезать отход.
Команды бригадиру, держащему КП в Кемерово, и батальону, долженствующему закупорить выход через мост обратно на правый берег реки, донесут искровые приёмо-передатчики конструкции Маркони. Нормальными, с применением ламп-аудионов, Бонч-Бруевич армию пока не обеспечил.
Что происходило дальше… Седов, наверно, согласился бы пожертвовать если не рукой, то пальцем, чтоб имелась возможность наблюдать бой на мониторах с камер, а не пытаться понять развитие событий лишь по отрывочным донесениям. Услышанное дополнилось воображением.
Захватив мост, колчаковская конница разделилась и начала охват станции. А вот пехота преподнесла сюрприз. Как только разбросали завал на рельсах, состав о четырнадцати вагонах на полных парах двинул к станции. Видимо, генерал Алексеев спланировал операцию с намерением захватить Кемерово изнутри, одновременно отсекая любые попытки выбраться через казачье окружение. И о подмоге обороняющимся они вряд ли знали, рассчитывая встретить лишь милицию да Томскую дружину ополчения.
А уж какие сюрпризы ждали участников штурма… Влетев на станцию, многие даже не успели выпрыгнуть из вагонов-теплушек, угодив под огонь пулемётов и пушек бронепоезда. Кто не погиб сразу, просто залёг на шпалы между рельсами.
Конники в это время наткнулись на первый заслон и вознамерились прорвать его с ходу. Седов, хорошо знавший историю Великой Отечественной войны, помнил о трагической странице обороны на Волоколамском шоссе, когда Рокоссовский и Жуков без подготовки и разведки кинули в наступление севернее этого шоссе кавалерийские и танковые соединения, уничтоженные немцами моментально и практически вчистую без особого ущерба для себя. Сдерживать танки, рвущиеся к Москве, пришлось сильно потрёпанным частям дивизии Панфилова, бригады Катукова и корпуса Доватора…
Разумеется, в отличие от Седова, колчаковский генерал от инфантерии Алексеев о просчётах советских полководцев слышать не мог. Наверняка полагал, что у них четырёхкратное преимущество, а если судить по выучке и боевому духу — стократное. При столь значительном перевесе любые неучтённые трудности — лишь пыль на дороге.
Но он ошибся.
Товарищ Первый, слушая донесения, даже глаза зажмурил, вообразив дикую картину. Вот несутся казачьи сотни, при виде советских перестраиваются в линии, шашки наголо — вперёд! Бурки развеваются, клинки блестят, с конских губ слетает пена, кто и что остановит этот девятый вал?
Но тут подают голос пушки — полевые трёхдюймовки. Трещат пулемёты «максим», способные опустошить ленту без задержек и не перегреваясь, они с водяным охлаждением. Гулко бабахают винтовочные залпы пехотинцев… И блестящая картина атакующей конницы сминается, разрывается, сменяется полотном смерти и ужаса.
Падают на всём скаку передние кони, поражённые осколками и пулями, седоки перелетают через лошадиные головы, ломая руки, ноги, спины, шеи. Скакуны второй линии натыкаются на бьющихся в агонии жеребцов, сами падают, сбрасывают ездоков, испуганно долбят ногами, убивая копытами спасшихся было людей.
  
Часть казаков, убедившись в неизбежности смерти от лавины пуль и осколков, разворачивает лошадей и тут же сталкивается с наседающими сзади. На поле образуется настоящее месиво из тел людей и животных, среди чего методично продолжают рваться снаряды, выкрашивая живую плоть в мелкие ошмётки.