Врач из будущего. Мир (СИ)
«Вода, — думал он, делая разворот у бортика. — Она не смывает грязь. Она смывает ощущение груза. Хотя бы на время».
Рядом с ним, по соседней дорожке, плыла медлительным брассом пожилая женщина в купальной шапочке — он узнал библиотекаря Валентину Ильиничну. Видел, как в дальнем конце бортовой доски для ныряния возились два молодых лаборанта из химического отдела. Жизнь. Обычная, мирная, здоровая. Та, за которую он сражался.
Он вылез из бассейна, отряхнулся, чувствуя приятную усталость в мышцах. Возвращаясь в административный корпус через переход, он заметил в коридоре человека, который шёл ему навстречу. Высокий, крепкий, в синей робе слесаря-водопроводчика, с лицом, обветренным и грубым, но сейчас — неестественно красным. Мужчина дышал часто, поверхностно, как будто только что поднялся не по лестнице, а на Эверест.
Инстинкт сработал быстрее мысли. Лев шагнул навстречу, преградив путь.
— Товарищ, вы себя хорошо чувствуете?
Мужик, по имени Геннадий, как позже выяснилось, вздрогнул, узнав директора. Смутился.
— Да я… ничего, товарищ генерал. В цех спешу, там засор…
— Сейчас не в цех, — голос Льва не допускал возражений. Он взял его за локоть (рука под робой была твёрдой, мускулистой) и повёл в ближайший пустой процедурный кабинет. — Садитесь. Руку на стол.
Геннадий растерянно сел. Лев снял со стены запасной сфигмоманометр, быстро наложил манжету. Накачал грушу. Столбик ртути пополз вверх: 160… 170… Остановился на 170. Лев медленно стравил воздух, прислушиваясь стетоскопом. Первый удар — на 170. Последний, затихающий — на 105. Он перемерил на другой руке. Та же картина: 170 на 105.
— Когда последний раз давление мерили? — спросил Лев, снимая манжету.
— Да я… никогда не мерял, — пробормотал Геннадий. — Зачем? Я здоровый. Только вот… голова последнее время по утрам тяжёлая. Думал, высплюсь — пройдёт.
— А одышка? Когда быстро идёте или по лестнице?
— Бывает… Ну, кому не бывает? Мне же сорок два, не мальчик.
Лев посмотрел на него. Крепкий, сильный мужчина. Костяк широкий, мышцы под робой буграми. И тихий убийца внутри — гипертония, которая годами точит его сосуды, готовя почву для инфаркта или инсульта. Прямо здесь, в стенах «Ковчега».
— Вы, Геннадий… на диспансеризацию уже ходили? — спросил Лев, хотя знал ответ.
— Нет ещё, очередь большая… да и некогда.
— Вот что, — Лев вытащил из кармана блокнот, быстро написал записку. — Сейчас пойдёте к терапевту Виноградову. Не в очередь. По этой записке. Сделают ЭКГ, возьмут анализы. Сегодня же. Понятно?
В голосе сквозила не просьба, а приказ. Геннадий, смущённый и напуганный вниманием начальства, кивнул.
— Понятно, товарищ генерал.
— И запомните: тяжёлая голова по утрам и одышка — это не «ерунда». Это симптомы. Как течь в трубе. Сначала капля, потом потоп. Мы будем чинить трубу сейчас, пока не прорвало. Идите.
Он проводил взглядом удаляющегося слесаря. В груди сжалось холодное, знакомое чувство. «Он — не первый. И не последний. Это не штучная патология. Это системность. Эпидемия, о которой не кричат газеты. Тихая и бессимптомная, до поры».
Он вышел из кабинета. Шум диспансеризации снова обрушился на него. Но теперь он слышал в нём не просто гул голосов. Он слышал тиканье сотен часов, встроенных в грудные клетки его людей. И его задача — понять, у скольких из этих часов завод кончается раньше времени
Глава 6
Тихий износ ч. 2
27 января, кабинет Льва, вечер.
Кабинет тонул в сизом мареве табачного дыма и усталости. Лев сидел за столом, откинувшись в кресле, и смотрел на большую грифельную доску, которую притащили сюда по его приказу. На ней, ровным, каллиграфическим почерком Кати и её помощника-статистика, были выведены столбцы цифр. Не много. Всего несколько строк. Но каждая — как удар топором.
Катя стояла рядом, прислонившись к краю стола. В руках у неё была папка с первичными данными. Лицо её было бледным, под глазами — тёмные, синюшные круги. Но глаза горели холодным, почти хирургическим огнём.
— Всего обследовано за пять дней — тысяча пятьсот двадцать семь человек, — её голос был ровным, докладным, но в нём звенела тонкая струна напряжения. — Это 65% от штата. Остальные — в ночных сменах, в командировках, или… отнекиваются.
— Продолжай, — сказал Лев тихо, не отрывая взгляда от доски.
— Данные по мужчинам старше тридцати лет, выборка семьсот двадцать человек, — Катя подошла к доске, ткнула указкой в первую строку. — Артериальная гипертензия. Давление стабильно выше 140 на 90. Выявлено у двухсот девяноста пяти человек. Это 41%, Лёва. Сорок один процент.
Цифра повисла в воздухе, тяжёлая, как свинец. Сорок один из каждой сотни. Практически каждый второй.
— Из них, — продолжала Катя, голос чуть дрогнул, — давление выше 160 на 100 — у восьмидесяти. Это уже не просто гипертония. Это гипертоническая болезнь второй стадии. Риск осложнений — высокий.
Лев молчал. Он представлял этих людей. Инженеров, врачей, рабочих, учёных. Тех, кто строил «Ковчег», выживал в войну, тянул на себе титаническую работу. И их сосуды, год за годом, сжатые как пружина стрессом, плохим питанием военных лет, курением, — медленно теряли эластичность. Становились хрупкими, как старый шланг.
— Дальше, — приказал он.
— Изменения на ЭКГ. Признаки гипертрофии миокарда левого желудочка, — Катя перевела указку. — Обнаружены у ста десяти человек. 15%. Сердце, чтобы протолкнуть кровь через суженные сосуды, работает как перекачанная мышца. Утолщается. А утолщённая мышца хуже кровоснабжается. Порочный круг.
— Повышенный уровень холестерина в крови, — указка постучала по следующей цифре. — 28%. Двести человек. Жирная пища, быстрые углеводы, отсутствие в рационе нормальных жиров во время войны — печень теперь работает как фабрика по производству холестерина, который оседает на стенках тех самых суженных сосудов.
— Ожирение. Индекс массы тела выше нормы — у 22%. Триста тридцать человек. Лишний вес — это не эстетика. Это дополнительная нагрузка на сердце, суставы, обмен веществ.
Она опустила указку, обернулась к нему. В её глазах стояло нечто большее, чем профессиональная тревога. Почти ужас.
— Лёва… это же эпидемия. Тихая. Они же не приходят к врачу! У них ничего не болит! Ну, голова, ну, усталость… Они спишут на возраст, на работу, на погоду. А там, внутри… — она сделала резкий жест, будто разламывая невидимый предмет. — Тикает, готовится. Инфаркт или инсульт, внезапно. Среди полного здоровья. Как у того слесаря Геннадия, про которого рассказал.
Лев встал. Подошёл к доске. Он смотрел не на проценты, а на то, что стояло за ними. Лица, имена. Сашка с его «рабочим давлением». Повариха Феня. Десятки, сотни других. Его команда. Его люди. Его огромная, разросшаяся семья.
Внутренний монолог зазвучал в нём, холодный и чёткий, как диктовка протокола: «Инфарктный пояс. Он формируется не где-то в статистических отчётах Минздрава. Он формируется прямо здесь, в стенах крепости, которую мы построили, чтобы защитить людей от одних врагов. А другой враг оказался умнее. Он не идёт в лобовую атаку с пулемётом. Он просачивается внутрь. Меняет маску. Теперь он — в солонке на столе. В пачке „Беломора“ в кармане. В тарелке с дешёвым жиром и макаронами. В вечном цейтноте, в невысказанном стрессе, в убеждении, что „так живут все“. И бьёт не в грудь осколком. Он бьёт в коронарные артерии. В сосуды мозга. Медленно, годами. Неотвратимо. Тихий износ. Самая точная метафора эпохи».
Он повернулся к Кате.
— Реакция на Учёном совете будет предсказуемой. Скажут: «Мы лечим больных, а не занимаемся ерундой». Или: «Где взять ресурсы?»
— Знаю, — Катя кивнула, сжав губы. — Но мы должны попытаться.
— Мы не просто попробуем. Мы сделаем, — Лев вернулся к столу, взял блокнот, начал быстро писать. Его почерк, обычно разборчивый, сейчас был резким, угловатым. — Диктуй резолюцию. Первое: всех выявленных гипертоников и лиц с изменениями на ЭКГ — внести в отдельный журнал учёта. Создать временную терапевтическую группу под твоим началом. Врач, две медсестры. Задача — провести с каждым разъяснительную беседу. Не запугивать. Объяснять на пальцах. Что такое давление, почему оно повышается, чем грозит. Выдать памятки по диете: ограничение соли до 5 граммов в сутки, уменьшение животных жиров, больше овощей. Режим: восьмичасовой сон, по возможности. Отказ от курения… — он запнулся, посмотрел на свою потушенную, но всё ещё лежащую на пепельнице «Беломор». «Гипокрит», — … рекомендация об отказе от курения.