Врач из будущего. Мир (СИ)

— Они не послушают, — тихо сказала Катя.
— Сначала не послушают. Потом, когда один-два примера будут перед глазами… может, задумаются. Второе: группа риска — те, у кого давление за 160, плюс ожирение, плюс высокий холестерин — берутся на особый учёт. Раз в месяц — контроль давления и консультация. Третье: завтра — выступление на Учёном совете. Готовь графики. Без эмоций. Только цифры и выводы. Мы объявляем «Программу СОСУД» не исследовательским проектом, а приоритетным направлением работы всего «Ковчега». С превентивным уклоном.
  
Он оторвал листок, протянул ей.
— Это наш новый фронт, Катя. Не такой зрелищный, как операционная. Не такой героический, как спасение раненого под обстрелом. Это война на истощение. С привычками, с традициями, с невежеством. Но если мы её проиграем, всё остальное потеряет смысл. Мы будем лечить последствия, вместо того чтобы устранять причины.
Катя взяла листок, посмотрела на него, потом на него.
— Ты устал, — констатировала она просто.
— Не больше, чем все, — он провёл рукой по лицу. — Андрей спросил, будет ли он директором. Я сказал — будет тем, кем захочет. Но если захочет быть тем, кто отвечает… пусть смотрит на нас. И видит, что мы не сдаёмся. Даже перед такой… тихой, невидимой хренью.
Впервые за весь вечер по её лицу скользнула тень улыбки.
— «Хрень» — это медицинский термин?
— Самый точный из существующих, — Лев потушил свет на столе, оставив гореть только настольную лампу. Лучи падали на грифельную доску, освещая зловещие проценты. — Иди домой. Андрей ждёт. А я… я ещё посижу. Нужно продумать аргументы для завтрашнего совета. Чтобы Юдин не разнёс нас в пух и прах за пять минут.
Катя кивнула, накинула платок. У выхода она обернулась.
— Не задерживайся слишком.
Она вышла. Лев остался один в полумраке кабинета, лицом к лицу с цифрами, которые не лгут. Он закурил новую сигарету, глубоко затянулся, глядя на дым, тающим кольцом уплывающий в тень. «Война с тихим износом начинается с признания, что ты сам — часть проблемы. Первый шаг — самый трудный. Особенно когда нужно сделать его на глазах у всей своей академии наук, каждый член которой уверен, что умнее тебя».
За окном, в ночи, горели окна «Ковчега». Тысячи огней. В каждой точке — жизнь, работа, надежда. И тихий, неумолимый износ, против которого он теперь должен был выставить всю мощь медицины будущего, скроенную по лекалам прошлого.
28 января, день. Операционный блок ВНКЦ.
Воздух в операционной №2 пахнет иначе, чем в других. Не просто стерильной жестокостью. Здесь витает запах жжёной кости — сладковатый, тошнотворный для непосвящённых, — идущий от электрокоагулятора, и едкая, резкая нотка этилового эфира, который до сих пор, в 1945-м, остаётся основой наркоза. Лев, уже в маске, колпаке и стерильном халате, стоял у стола для инструментов, проверяя разложенные в строгом порядке инструменты. Зажимы Кохера и Пеана, похожие на зубастых птиц. Иглодержатель Гегара. Шёлк на атеровских бобинах. Всё лежало в безупречном порядке, как и всегда, когда оперировал Бакулев.
Сам Александр Николаевич Бакулев, ещё не в перчатках, стоял у рентгеновского снимка, закреплённого на подсвечивающем экране. Рядом с ним — два молодых ординатора, глаза которых были круглы от благоговейного ужаса. Пациентка — девочка шести лет по имени Оля — уже спала на столе под белым простынями, её лицо почти исчезало под маской эфирного наркоза. Анестезиолог, Анна Петровна, женщина с усталым, непроницаемым лицом, монотонно капала эфир на маску, отслеживая пульс на сонной артерии девочки.
— Подходите, Борисов, посмотрите, — не оборачиваясь, сказал Бакулев. Его голос был низким, бархатистым, с лёгкой хрипотцой. — Классическая картина. Видите сосудистый пучок? Утолщён, выбухает.
Лев подошёл. На чёрно-белом снимке, таком контрастном, что он резал глаза, чётко просматривался силуэт сердца и отходящих от него сосудов. И от дуги аорты — нечёткая, лишняя тень, петля, соединяющая аорту с лёгочной артерией.
— Открытый артериальный проток, — констатировал Лев.
— Боталлов проток, — поправил его Бакулев, но без упрёка, скорее как констатацию синонима. — Должен был закрыться в первые недели жизни. Не закрылся. Создаёт постоянный сброс крови из аорты, где давление высокое, в лёгочную артерию, где оно низкое. К чему это приводит, ординаторы?
Один из ординаторов, бледный молодой человек, вздрогнул и начал запинаться:
— К… к переполнению малого круга кровообращения, профессор. Повышению давления в лёгочных сосудах… гипертрофии правых отделов сердца… и в конечном итоге…
— К отставанию в физическом развитии, одышке при малейшей нагрузке, рецидивирующим пневмониям, — резко, но без злобы, оборвал его Бакулев. — И к смерти от сердечной недостаточности или лёгочного кровотечения к двадцати, максимум тридцати годам. Если, конечно, не вмешаться. — Он оторвался от снимка и посмотрел на Льва. — Вы ассистируете?
— Если позволите, Александр Николаевич.
— Позволю. Только не мешайте. И смотрите в оба. Такие случаи — нечастая удача для обучения.
Процесс облачения в стерильное был ритуалом. Медсестра Мария Игнатьевна, женщина с руками скульптора и взглядом бухгалтера, подала Бакулеву прорезиненные перчатки. Он натянул их с характерным, едва слышным шуршанием. Потом — Льву. Перчатки были толстоваты, немного сползали, но стерильны. «Латекс, — снова подумал Лев, поджимая пальцы. — Надо будет с Мишей и Крутовым поговорить. Каучук есть, технологии вроде бы должны быть. Шприцы одноразовые сделали — значит, и перчатки сможем».
— Начинаем, — сказал Бакулев, и его голос приобрёл ту сосредоточенную, отстранённую интонацию, которая отделяет мир операционной от всего остального.
Разрез. Левосторонняя торакотомия по четвёртому межреберью. Лев, как ассистент, отводил рану зеркалами-ретракторами, тупо отслаивал плевру. В операционной стояла тишина, нарушаемая только шипением электрокоагулятора, прижигающего мелкие сосуды, и ровным голосом Бакулева, комментирующего свои действия для ординаторов.
— Видите? Лёгкое отодвинуто. Перикард. И вот он — самый главный нерв, который нельзя задеть ни в коем случае — возвратный гортанный. Проходит тут, дугой обходя проток. Повредишь — голос осипнет навсегда. Теперь — ищем сам проток.
Лев смотрел, затаив дыхание. В глубине раны, среди жёлтой жировой клетчатки и перламутровых тканей плевры, пульсировало нечто. Небольшой, длиной около сантиметра, сосуд. Он соединял мощную, толстостенную дугу аорты с более тонкой лёгочной артерией. И с каждым ударом сердца через этот крошечный мостик из левых, артериальных отделов, в правые, венозные, сбрасывалась порция обогащённой кислородом крови. Бесполезная работа. Убийственная расточительность.
— Зажимы, — тихо сказал Бакулев.
Лев подавал. Сначала — тупоконечный зажим, чтобы аккуратно, миллиметр за миллиметром, выделить проток из окружающих тканей. Потом — изогнутый диссектор. Руки Бакулева работали без суеты, с хирургической, почти бесстрастной грацией. Не было лишних движений. Каждый разрез, каждый шаг были выверены, предопределены анатомией и многолетним опытом.
— Теперь — самое ответственное, — прошептал Бакулев, больше себе, чем другим. Он взял иглодержатель с уже заряженной изогнутой режущей иглой и толстой шёлковой нитью. — Лигатура. Двойная. Сначала — со стороны аорты.
Лев подавал зажим, чтобы подвести нить под проток. Сердцебиение девочки, передававшееся на пульсирующий сосуд, ощущалось кончиками пальцев через инструмент. Один неверный рывок — и стенка протока, тонкая, нежная, порвётся. Начнётся профузное, смертельное кровотечение.
  
Но рука Бакулева была твёрдой. Нить легла в нужное место. Два оборота, узел. Шёлк скрипнул, затягиваясь.
— Вторую — со стороны лёгочной артерии, — так же методично Бакулев наложил вторую лигатуру в сантиметре от первой.
Теперь проток был перевязан с двух концов, превратившись в изолированный, бесполезный отрезок.