Врач из будущего. Мир (СИ)
«Ответственность, — подумал он, глядя на убегающую вниз маленькую фигурку. — Сначала за него. Потом за Катю. Потом за команду. Теперь — за две тысячи триста душ в этих корпусах. Семья выросла. А семью, даже такую, огромную, бросать нельзя. Никогда».
Он оттолкнулся и поехал следом, длинными, мощными толчками, догоняя сына. Хруст снега под лыжами был чётким, ритмичным, как пульс. Пульс их общего, огромного дома.
22–26 января, поликлиническое отделение ВНКЦ.
Шум стоял такой, будто в просторных, залитых холодным январским светом коридорах поликлинического корпуса разгружали вагон с металлоломом. Но это был не металл. Это был гул двухсот с лишним голосов — бас профсоюзного активиста, перекрывавший визгливый спор двух лаборанток из бактериологии, ворчание пожилых учёных, смех молодых медсестёр и ровный, методичный голос диктора из репродуктора: «Граждане, соблюдайте очередь. Подходите к столу регистрации. Граждане…»
Лев стоял в дверях главного холла, прислонившись к косяку, и наблюдал. В руке — планшет с листами, где было расписано всё: потоки, маршруты, ответственные. «Операция „Здравый смысл“. Цель — тотальная диспансеризация персонала ВНКЦ. Добровольно-принудительная. Формально — по желанию. По факту — приказ, завуалированный под заботу».
Организация, как он и задумал, напоминала военную. Три конвейера.
Первый пост: Столы с медсёстрами. Опрос, анамнез. «Жалуетесь на что-нибудь? Одышка? Боли за грудиной? Отеки к вечеру?» Большинство отмахивалось: «Да я здоров как бык!» Но Лев видел, как опытная сестра Надежда, лет пятидесяти, с лицом, как у суровой иконописной Богородицы, не слушая эти заверения, методично выспрашивала: «А на погоду? Голова не кружится, когда резко встаёте? Соль любите?» И делала пометки в карточке. «Анамнез — это 70% диагноза. Даже в сорок пятом. Особенно в сорок пятом, когда аппаратура весит как танк», — подумал Лев.
Второй пост: Измерение давления. Ртутные сфигмоманометры фирмы «Красногвардеец» стояли в ряд на отдельном столе. Медсестра накачивала манжету, все замирали, следя за стрелкой. Звук был характерный — шелест ткани манжеты, лёгкий стук клапана. Лев подошёл ближе, наблюдая. У молодого инженера из цеха Крутова давление было 120 на 80 — идеал. Мужик сиял. У поварихи Фени, женщины грузной, с лицом цвета свёклы, сестра качала головой: «Марья Фёдоровна, 160 на 95. Это много». Феня отмахивалась: «Да это я с плиты бегом, суп убегал!»
Третий пост, самый зрелищный: ЭКГ. Аппарат «Светлана-12», детище ленинградского завода, занимал целый угол. Громоздкий, с двенадцатью валиками для регистрации, он походил на печатный станок. К пациенту цепляли резиновые присоски с проводками — на руки, ноги, грудь. Процесс был долгим и вызывал священный трепет.
— Батюшки, Марья, — голос одной из поварих, той самой Фени, прорезал общий гул, — да на меня всю эту штуку-дрюку надели! Провода-то, провода! Я ж не станок, чтобы меня так диагностировать!
Её подруга, тощая, как жердь, Марья, фыркнула, поправляя платок:
— Молчи, дура. Тебе кардиограмму, говорят, без очереди делают, а ты ноешь! У моей сватьи в поликлинике за такую — две недели в очереди стоять надо! Сиди смирно, щас тебе твою аритмию на бумажку выведут!
Лев скрыл улыбку. «Народная диагностика. „Аритмия“. Скорее всего, синусовая дыхательная, которую каждый второй имеет и которая ничем не грозит. Но сам факт, что они знают слово „аритмия“ — уже результат нашей пропаганды».
Рядом с ЭКГ-аппаратом, в сторонке, работал пост забора крови. Небольшой, но самый мрачный. Лаборант в белом халате, уже в коричневых разводах от реактивов, брал кровь из пальца стеклянным скарификатором — одноразовым, стерильным, ещё одно ноу-хау «Ковчега». Каплю — на стекло для определения сахара по методу Хагедорна-Йенсена (долгий, с кипячением пробирок). Ещё каплю — для определения холестерина. Метод Златкиса-Зака был чуть менее трудоёмким, но всё равно требовал полчаса манипуляций с серной кислотой и уксусным ангидридом. Запах стоял едкий, химический.
Лев обходил посты, кивал, иногда что-то поправлял. Его присутствие было незримым, но ощутимым. Видели — успокаивались. Видели — начинали относиться к процессу серьёзнее.
— Борисов, ты нам тут инквизицию устроил? — раздался знакомый язвительный голос.
Профессор Сергей Сергеевич Юдин, в белоснежном халате поверх гражданского костюма, с лицом вечного скептика, подошёл к Льву, поглядывая на очередь к ЭКГ.
— Всех под одну гребёнку? Сердца на конвейере проверять? Скоро, глядишь, и мозги на рентгене просвечивать станешь, как консервные банки?
Лев повернулся к нему, не меняя выражения.
— Сергей Сергеевич, если бы у нас был способ безопасно и быстро «просвечивать» мозги, я бы это сделал вчера. Пока нет. А сердце — есть. И оно у многих, — он кивнул в сторону очереди, — стучит с перебоями, о которых они даже не подозревают. Вы же не станете оперировать гангрену, не обработав поле? Вот это — обработка поля. Превентивная.
Юдин хмыкнул, но в его глазах мелькнуло профессиональное любопытство. Он, как и Лев, ненавидел работать вслепую.
— И много уже «гангренозных» нашли?
— Гипертоников — каждый третий мужчина за сорок. Пока предварительно. Ждём цифры.
— Цифры, — повторил Юдин с лёгким презрением. — У меня на столе цифры — это пульс, давление, лейкоциты. А не эти ваши проценты. Ну, ладно, не буду мешать вашему конвейеру спасения. У меня свой конвейер на втором этаже.
Он развернулся и ушёл, твёрдой, быстрой походкой хирурга, привыкшего к длительным стояниям у операционного стола.
Лев проводил его взглядом. «Консерватор. Блестящий консерватор. Он признаёт только ту болезнь, которую можно взять в руки, отсечь, зашить. А тихий, многолетний износ сосудов — для него это абстракция. Пока не станет конкретикой на его столе».
Внезапно его внимание привлекла фигура в конце коридора. Сашка выходил из кабинета, где меряли давление. Лицо у него было недовольное, он что-то бормотал себе под нос.
— Что, Александр Михайлович, не угодили? — окликнул его Лев.
Сашка, узнав голос, обернулся, махнул рукой.
— Да эта… Нина Петровна, у неё, видите ли, руки золотые. Затянула мне эту штуковину так, что рука отнялась. И заявляет: «У вас, Александр Михайлович, давление 150 на 95. Это много». Я ей говорю: «Дорогая, у меня всегда такое! Я ж не бухгалтер, я хозяйство на две тысячи душ тяну! Это рабочее давление!» А она, понимаешь, сухо так: «У трактора, Александр Михайлович, тоже рабочее давление в системе охлаждения 0.8 атмосфер. Если 1.2 — радиатор разрывает. Садитесь, будем перемерять в спокойном состоянии» — саркастично передразнил он медсестру.
Лев не удержался, уголки его губ дрогнули.
— А она права. Всё, что выше 140/90 это не норма, нужно разбираться. Садись, перемеряй.
— Да я… — начал Сашка, но, увидев взгляд Льва, вздохнул. — Ладно, ладно. Только чтоб без этого садистского затягивания.
Лев оставил его и пошёл дальше, к выходу из корпуса. Уже в дверях его взгляд выхватил ещё одну сцену. Из спорткомплекса выходила группа сотрудников. Лица раскрасневшиеся, потные, но оживлённые. Двое инженеров, ещё в тренировочных брюках, спорили о чём-то, жестикулируя. За ними — три медсестры, закутанные в платки, смеялись. Они шли в столовую, на обед. Но уже после бассейна или зала.
«Приказ №1/СП работает, — констатировал Лев про себя. — Не все, но многие. Не из-под палки, а понемногу втягиваются. Формируется привычка. Это важнее, чем разовая диспансеризация».
Он сам свернул в сторону спорткомплекса. Ему нужно было сбросить напряжение, скопившееся за утро наблюдений, планов, разговоров. Раздевшись в кабинке, он прошёл в бассейн. Вода, насыщенная хлоркой, блестела под лампами. Было почти безлюдно — обеденный перерыв. Лев нырнул и поплыл быстрым, мощным кролем. Первые метры тело сопротивлялось, мышцы ныли от утренней лыжни, но потом включилась мышечная память, ритм наладился. Вода обтекала его, глуша все звуки, кроме собственного сердцебиения в ушах и равномерного шума вдохов-выдохов.