Лексикон света и тьмы

Так продолжается до конца года. Он осторожен. Никогда не берёт слишком много, не позволяет себе поддаться искушению, пусть недостачу никто ни разу не заметил. Нет-нет, ровно столько, чтобы иногда выпить чашку какао в кафе да изредка сходить со всеми в кино на главной улице. Зайти в зал с толпой молодёжи, разгорячённой предвкушением. Под жужжание голосов ждать момента, когда красный бархатный занавес начнёт разъезжаться в стороны, как будто распахивается огромный глаз и открывается дорога в совсем другой мир. Теперь, со звуком, кино стало прямо как настоящая жизнь. Пистолеты стреляют, двери хлопают, и тебя, зрителя, затягивает в экран, ты как будто сам становишься героем фильма. Музыка, декорации, диалоги настолько вовлекают тебя в действие, что ты переживаешь драму на экране, как свою личную. Но билет стоит одну крону, это значит, что Хенри надо пускать мимо кассы больше денег: приветливо улыбаться покупателю у прилавка, без остановки болтать с ним о погоде или о чём-ещё-болтают, а пальцами незаметно удерживать кассовый ящик. «Всего доброго, до свиданья!» Дребезжащий звон дверного колокольчика, и монеты снова перетекают из кассы в карман. И лежат там, тихие, но всесильные, пышущие возможностями. И вдруг…
  
Как-то в середине дня, когда Хенри в магазине один, дверь вдруг распахивается, и тяжелой поступью заходят двое из той своры, что издевались над ним, потому что могли. Естественно, эти гады выбрали момент, когда он один. Дождались, чтобы дядя и Сверре Вединг ушли обедать, как делают в этот час все, отчего город полностью пустеет. Хенри чувствует, что его сердце падает куда-то в промежность и дрожит там.
– Вот, значит, где ты прячешься, – говорит один, подходя к прилавку. – И как же ты забрался так высоко, а, пигмей?
Второй охотно ржёт, гы-гы, гы-гы, хлопая ладонью по губам на манер индейцев.
Хенри ничего не отвечает. Нельзя показывать, что от их слов у него огнём горят все внутренности. Старший из парней хватает крюк, которым поднимают повыше велосипеды для починки. А потом перепрыгивает через прилавок. Хенри вырывается, но второй хватает его за руки и крест-накрест прижимает их к прилавку, так что Хенри невольно утыкается лицом в него же.
– Что вы делаете? – спрашивает Хенри в отчаянии.
– Помогаем пигмею подняться повыше, – отвечает тот, что стоит у него за спиной, растягивая последнее слово, потому что одновременно он тащит на себя крюк, выбирая протянутый через шкив на потолке тонкий канат. Хенри чувствует, как что-то пропихивают в шлёвки его брюк. Холод металла под рубашкой. Пальцы, которые что-то закрепляют. Верёвка касается тела, сухая и обжигающая, как наждак.
Парень перед прилавком отпускает руки Хенри, секунда свободы… а затем мерзавцы начинают тянуть верёвку. Брюки врезаются в промежность, и Хенри, раскачиваясь, скользит вверх, прилавок и касса сжимаются в размере, и он зависает под потолком, на высоте нескольких метров.
– Как тебе видок оттуда? – спрашивает один из парней.
Хенри молчит. Хоть этой радости он им не доставит.
– Ну-ка, петрушка, подёргайся! Давай-давай! Да ты не бойся, сейчас кто-нибудь придёт и сжалится над тобой. А если обделаешься, то и подгузничек поменяет, – кричит второй. Он закрепляет крюк на стене, и глаза его блестят от радости и смеха. А потом они оба направляются к выходу.
Звякает колокольчик, блондинистый оборачивается, кричит «Спасибо, хорошего дня!», дверь хлопает, по грязи чавкают, удаляясь, шаги.
Хенри тихо болтается под потолком, молчит.
Сколько ему так висеть, пока его найдут? И что он скажет нашедшим? И переживёт ли, что весь Левангер будет перешёптываться-перемигиваться на его счёт? Чёрт бы побрал этих засранцев! И травлю, и издевательства! И что ж они никак не отстанут, не уймутся, думает Хенри; он пытается повернуться, но не достаёт до каната, верёвка только глубже врезается в спину и жжёт, почти прожигает насквозь. Им овладевает отчаяние, подступают слёзы, но он отказывается плакать. Фиг я вам доставлю такое удовольствие, думает Хенри и стискивает зубы, широко раскрывает глаза и тяжело, глубоко дышит через нос, прогоняя слёзы. Он им отомстит. Как же он им, прости господи, отомстит! Он фантазирует, переписывает случившееся. Вот они входят, его мучители, такие же мерзкие, как на самом деле, но продолжение он в своих грёзах меняет: когда они наваливаются на прилавок, Хенри удаётся остановить их. Он расправляет плечи и взглядом заставляет их замереть. «Обалдели?! Вы что делаете?! – кричит он, заметив, что они теряются. – Если вы ничего не покупаете, проваливайте! Нечего тратить моё время! Понятно?!»
Хенри улыбается, он так и видит, как они неуверенно переглядываются, не в силах решить, что ж делать теперь, когда всё пошло по кривой, не так всё им рисовалось в их планах. Один из них хватает Хенри за грудки, но он проворно выворачивается. И стремительно, как в кино на убыстрённой перемотке, отводит локоть, замахивается и с ходу вмазывает обидчику кулаком в нос. Сильно и метко. Сшибает с поганца спесь, и тот, весь в слезах, ошарашенно валится назад, прижимая руки к лицу. Его товарищ пытается ударить Хенри, но он уклоняется – нет! – он хватает с прилавка пепельницу, хрустальную пепельницу, полную сплюснутых окурков, и вмазывает ею нападающему по скуле! Удар такой силы, что он крошит кость, рассекает сухожилия, а зубы и окурки летят во все стороны. Какое же наслаждение, чёрт возьми! Какой восторг смотреть, как эти подонки, повизгивая и харкая кровью, сплёвывая выбитые зубы, ползут прочь, не в силах ударить его ни кулаком, ни ногой.
Теперь остаётся только перепрыгнуть через прилавок. Элегантный, аккуратный прыжок, и вот он уже берёт их за шкирки, тащит к двери и вышвыривает вон, как маленьких непослушных засранцев.
Время, место – всё исчезает, пока он услаждает себя этими мечтами, проигрывая сцены в голове снова и снова, с небольшими вариациями. Стоит ему шевельнуться, как брюки сильнее вгрызаются в мошонку, верёвка рвёт кожу под мышками и на боках. Сколько времени он провисел под потолком, бог весть, но дверь вдруг распахивается. Взглянув вниз, Хенри видит, что пришёл покупатель, мужчина в возрасте. К счастью, не из постоянных клиентов, так что Хенри не придётся всё время встречаться с ним, каждый раз заново сгорая от стыда за своё унижение.
– Господи, что случилось? – ахает мужчина и устремляется за прилавок, чтобы отвязать канат.
– Балуемся! – смеясь, отвечает Хенри и рассказывает незнакомцу, что у них с друзьями такая шутка в ходу и что они вот-вот вернутся. Ему удаётся убедить в этом покупателя, и он находит в себе силы смеяться и болтать, пока тот спускает его на пол. Встав на ноги, Хенри вешает канат на место и быстро, пока не пришли другие покупатели, собирает весь нужный пожилому мужчине товар.
Потом он ворует деньги из кассы, берёт больше, чем обычно, потому что сообразил, что кое-кто может ему помочь. Человечек, который торгует запрещёнными товарами и, как говорят, может добыть что угодно, только заплати.
Скоро возвращается дядя, спрашивает, как дела, и удаляется в контору заниматься новыми заказами, курить и читать газету.
Заходят ещё покупатели, им нужны мячи, насосы и гири, и Хенри натыривает ещё немного. Суёт деньги в карман брюк. Снимает халат, вешает его, кричит дяде «Пока!» и запирает магазин.
Спустя несколько часов он покупает пистолет.
В как Вывеска сельской кафешки на дороге из Осло в Тронхейм, в глубине соснового бора. Гершон увидел её и вдруг не удержался, свернул по ней. Не сказать, чтоб ему страшно хотелось есть, но едут они уже довольно долго, а когда им встретится следующее заведение, неизвестно. Машина тормозит, и голова Эллен падает на грудь. Эллен разлепляет глаза и смотрит на него. Яннике по-прежнему спит, положив головку на материнские колени… закрытые глазки, крупные чёрные кудри, пухлые, мягонькие щёчки. Удивительно, что я женат на Эллен, думает Гершон. Что мы познакомились, стали парой и поженились. Я и Эллен. Напророчь мне кто-нибудь такое до войны, я б ни за что не поверил, а вот поди ж ты. Она очень красивая, да к тому же из очень хорошей семьи. Безусловно денежной, с табачной фабрикой на Торг-гатен и летней виллой, с машинами, шофёрами и портнихами. Эллен рассказывала, сколько в доме было картин и разного антиквариата, не говоря уж об огромном рояле, на котором она играла каждый день, пока им не пришлось бежать. В войну почти всё пропало, это да, однако остаётся надежда хоть что-то вернуть. Впрочем, выбор у каждого из нас был небольшой, думает Гершон под хруст гравия под шинами, потому что среди беженцев в Швеции выбирать было особенно не из кого, а за пределами их поселения он уж тем более никому был не нужен. Еврей, беженец из Норвегии, кого заинтересует такой жених? А его мать рьяно взялась за дело и без устали сводила их с Эллен, то приглашая ее семью на чай, то придумывая им совместные дела. Грета, близняшка Эллен, уже завела поклонника, а Эллен была свободна. Они походили-походили, схороводились и стали парой.