Четыре жены моего мужа. Выжить в гареме (СИ)
Ночь становится глубже, и разговор уходит в тени. Мы говорим о том, что значит власть для региона, о том, как семья и политика переплетаются. Он рассказывает о своей сестре, о её тихой горечи от того, что семейные планы делаются без её согласия, о её желаниях быть кем-то ещё, не просто рамкой для альянса. Я начинаю видеть людей за фигурами: сестру — как живой человек, Хамдана — как культ. Ихаб — как архитектор с угловатой душой. Во всей этой партии нет места для любви…
Я чувствую прилив тупой ярости — не к нему, а к тому миру, где человеческая жизнь — инструмент.
Он наклоняет голову, и в том движении — уважение и презрение одновременно.
— Не питай бессмысленных чувств, Виталина. Смирись и стань мне соратником. Ты все равно не станешь для него единственной…
Мы заканчиваем ужин в молчании, полном смысла. Я возвращаюсь в свою комнату в доме-корабле, и ночь обволакивает стекло, делая мир тёмным и безразличным. В постели я долго не могу уснуть. В голове снова деревня, дети, мои записи, и холодный голос Ихаба, который превратил меня в пазл чьей-то большой стратегии.
Песок за стенами шепчет о времени, которое идет независимо от договоров. Он единственный сейчас кажется в гармонии с тем, что на сердце…
Глава 27
Пробуждение было тяжелым. Словно бы весь песок Хадрамаута пропустили через голову.
Воспоминания всполохами. Ее отказ, моя ярость, моя похоть, ее удар…
Смела девочка…
Отчаянная девочка…
Непокорная девочка…
Я зову Лейса, а он… падает ниц и блеет нечто нечленораздельное.
Когда мозг догоняет смысл слов с опозданием, обмираю.
«Захват, штурм, паника, увез»…
— Ихаб Шавар воспользовался ситуацией, мой господин, он забрал ее… Забрал, но не как трофей. Как аманат… — евнух знает, что каждое слово, которое он говорит, его смертный приговор… Каждое…
Поспешно рассказывает все, что стремительно завертелось после. Про то, как меня вырубило, как ее схватили и… хотели убить. Казнить варварским, бесчестным образом…
Я зову к себе еще двоих шейха и главу охраны. Того, кто выносил приговор, и кто его выполнил, вместо того, чтобы охранять дворец…
Они кидаются мне в ноги, умоляют, просят…
— В клетку, — приказываю я беспристрастно, — к кошкам…
Сбоку слышу сдавленный стон двух черных теней. Фариза и Ширин. Две мои жены, связанные с этими собаками родством. Они отцы моих жен. И, наверное, это в их понимании дало им право решать участь женщины, посмевшей бросить тень на их положение…
— Наш господин! — кричат обе, валяясь в ногах. Впервые за эти годы я вижу такую пассионарность от меланхоличной Фаризы. Впервые вижу такой растерянной и отчаянной Ширин.
Они срывают с голов никабы, умоляют, рвут на себе волосы…
Я выдергиваю края кандуры из захвата и ухожу прочь из зала, оставляя позади крики и стоны.
Внутри ярость.
Она разрастается до размеров Вселенной, взрывается на миллионы острых осколков.
Он осмелился забрать ее… Она у него… Он…
Я закрываю глаза и в моменте прокручиваю самые жуткие развязки. Он может взять ее силой или уже взял. Я помню, как он заинтересовался ю. Он может… обаять ее, очаровать, влюбить… Он может убить…
Что страшнее?
Понимать, что она с ним против воли? Понимать, что с ним по своей воле? Думать о том, что он держит нож у горла.
— Господин, — слышу низкий стон рядом, оборачиваюсь. Пресмыкающийся Лейс подлез, — там… сестра Ихаба Шавара. Она пожаловала с караваном… Ждет вас и… вашего приговора…
Я оборачиваюсь на него. Раздумываю, поступить ли с ним так, как поступали спартанцы с глашатаями плохих новостей…
— Она просила передать вам это, — протягивает мне кулон с сухейром, который я сам одел на шею Виталине.
Внутри все снова переклинивает…
— Приведи ее, — произношу, сжимая парапет машрабии.
Спустя пять минут двери снова распахиваются.
На пороге черная тень.
Проходит внутрь. Замирает, стоит дверям за ней захлопнуться.
Я оборачиваюсь на Нивин.
Между нами вся тяжесть мира.
— То, что брат прислал меня к Вам, правитель аль-Мизири, говорит о том, что его намерения мирны, а не воинственны. Если она аманат, то я тоже.
— Значит он не бережет тебя, Нивин, раз опрометчиво прислал… Кто сказал, что меня устроит такой аманат?
— Но ведь она вам дорога… Значит, Вы сделаете все, чтобы она жила… — тянет девица и проходит внутрь… — женщины в нашем мире лишь пешки… Черные фигуры на доске…
Останавливается в полуметре. Трогает края черного полотна и поднимает его, оголяя идеально красивое лицо. Лицо, на которое мне было совершенно равнодушно смотреть. В следующую минуту она расстегивает заколку на накидке и скидывает ее вниз, оставаясь совершенно голой. Идеальное тело. Мягкие изгибы, женственные формы- покатые бедра и высокая большая грудь с темно-коричневыми сосками.
— Этой мой аманат, правитель Хамдан. Никто не спросил меня, чего хочу я, но я отвечу. Я хочу тебя… Я дам тебе стабильность, лояльность брата, стану покорной и рожу наследников. А еще я помогу тебе ее забыть…
Глава 28
Сон не шел, несмотря на усталость. Я стояла у огромных окон в пол, смотря на то, как в пустыне занимается рассвет.
Мелкий озноб бежал по коже неизвестностью и отчаянием.
В словах Ихаба была надежда- у меня есть шанс на спасение, есть шанс вернуться на родину, но… мысль о Хамдане резала по-живому.
Что он выберет? Та девушка, Нивин, красивая. Я видела ее на приеме.
Почему он должен отказываться от меня?
Дверь в комнату скрипнула, я резко дернулась и начала отступать назад.
Волнение завибрировало и запенилось в каждой клетке.
— Не бойся, — усмехнулся Ихаб, видя мое смятение, — если бы я пришел в твою комнату за тем, о чем ты сейчас подумала, это было бы намного раньше, а не на рассвете.
Легко сказать- не бойся.
Я напряженно и молча продолжала смотреть. Подошел, встал рядом.
Тоже посмотрел на пустыню…
— Для европейского взора этот пейзаж- олицетворение безнадежности и смерти. Для нас- прекрасный мир с его бесконечными перспективами…
Пустыня для ее жителей не бесплодна. Она прекрасная, живая, гордая, смелая… Что чувствуешь ты, когда смотришь на пустыню, Виталина?
— Я осознаю ее могущество и уважаю его…
Он обернулся на меня. Слегка улыбнулся.
— Ты интересная женщина… Сложная и не всегда понятная. Упертая… Ты бывала в пустыне с отцом? Тогда, когда он надзирал над этими землями?
— Бывала, но не помню… мы вернулись в Россию, когда мне было пять.
Воспоминания из детства очень смазанные. Скорее ассоциации, впечатления… Нет чего-то одного…
— Хамдан поехал с вами. Ты росла с ним?
— Да, — врать и выкручиваться сейчас было бессмысленно. То, о чем говорил Ихаб, не было чем-то секретным, — мы выросли вместе.
— И ты стала его первой любовью… — продолжил он свою мысль.
Я лишь пожала плечами. Способны ли были любить эти жители пустыни? Как работало их сердце? Что видели они, глядя на женщину?
Почему мы так самонадеянно уверены, что те, кто видят в пустыне благословение, в отличие от нас, и на эту часть мира не смотрят иначе?
— А для тебя? Что говорит твое сердце, Виталина, ты любишь его?
Я молчала. Никто не имел права лезть в мое сердце. Они держали меня в плену, делали рабыней, похищали, но… даже если я теперь и вещь, я все равно не обязана открывать им свое нутро…
— Снова молчишь… — усмешка Ихаба.
Я впиваюсь в пейзаж за окном еще более остервенело. Нас отделяет от бескрайних песков только окно. Луч восходящего солнца уже играет с нашими тенями, отражая их в стекле. Я вижу нависающую тень Ихаба сзади в отражении. Боюсь даже двинуться…
— Он предложил тебе место своей четвертой жены, ты отказалась…
Почему, Виталина? Это небывалая честь. Даже для женщины высокого происхождения в нашей стране, рожденной править…