Четыре жены моего мужа. Выжить в гареме (СИ)

Дом не похож ни на дворец, ни на лагерь. Это хай-тек: стекло, сталь, воздух внутри кажется печально прохладным, как в музее, где экспонаты трогать нельзя. Но снаружи — пустыня, редкие кусты и ночное небо, черное и бесконечное. Контраст режет. Комната, в которую меня ведут, продолжает эту тему: минимализм и роскошь одновременно, ровное освещение, мебель без лишних деталей, как будто паника от всего лишнего здесь издавна выжжена.
  
— Отдыхайте, — говорит закутанная в черное женщина, — вечером за вами придут…
Я остаюсь один на один с неизвестностью.
На краю кровати лежит платье- темное платье, простая, но дорогая ткань, приятно касающаяся тела.
В нее и переодеваюсь, когда вечером меня приводят на ужин. Стенка из стекла открывает вид на пустыню, где под луной кажется, что песок сам светится. За столом — Ихаб. Он сел напротив. Кроме нас в огромном зале никого, но я точно знаю- каждый сантиметр здесь пышет настороженностью в мою сторону… Пусть антураж здесь совсем иной, чем во дворце Хамдана, но напряженность в адрес чужачки та же.
— Здравствуй, Виталина. Надеюсь, тебе понравится кухня Юга моей страны, — кивает на стол, — угощайся. Это мясо. Немного адаптированное под европейский флер. Я много лет жил в Европе и не готов полностью отказываться от ее благ.
По антуражу оно и видно…
Я начинаю для вида что-то клевать. Нет аппетита. От слова совсем.
— Ты из России, — говорит Он внезапно, не церемонясь с началом беседы. — но не просто девочка, прилетевшая мотыльком с Севера в поисках счастья на Юг… Мне интересно… Очень…
— Моего мужа захватили в плен. Я не искала тут счастья.
Он усмехается.
— А если копнуть глубже? Что тебя связывает с Хамданом?
— Россия, — отвечаю максимально пространно… — Он жил там. Мы… пересекались.
— Твой отец руководил протекторатом… Значит, ты не бродяжка…
Определение колет. Высокомерное, пафосное…
Он считывает раздражение на моем лице.
Потом улыбается широко
— Давай о России… Я тоже люблю эту страну. Видишь, как много у нас общего с Хамданом…
Я удивляюсь, что он знает так много мелочей. Я отвечаю уклончиво, но честно: Россия — это длинный разговор, в котором я — лишь пассажир. Он слушает, будто собирает пазл.
— Почему эпидемиология? Мне сказали, что ты можно сказать, спасла целую деревню. Удивляешь, Виталина… И не только меня…
— Хотела помогать людям…
— Или славы? Тщеславие?
— Скорее интерес к миру. В эпидемиологии важнее всего — понимание населенной среды. Вирусы — лишь маркеры слабых систем.
Он кивает, не делая выводов. В его взгляде — намеренная отстраненность: он слушает не ради любопытства, а ради игры. Игра эта — большая.
— Что там в той деревне, где ты была? — спрашивает он вдруг. — Нарочно спрашиваю прямо: какая у нее история?
Я тут же вспоминаю лица в пыльных домах, запах коровьей мочи и старых трав, пустые глаза детей и тихие, как шёпот, рассказы стариков. Там было что-то странное: лихорадка, сыпь, странные провалы в памяти. Я говорю об этом сухо, как врач: симптомы, тесты, предположения. Но когда проговариваю имена болезней, он поправляет, как будто у него есть свои данные.
— Ты думаешь, это природное? — спросил он. — Или кто-то помог этому появиться?
Я молчу. Вопрос опасный. Я не наивна. На Востоке, как и в политике, многое делается руками тех, кто привык держать власть. Я видела, как болезни могут быть и следствием, и инструментом.
— Я думаю, что эта земля слишком древняя, чтобы давать ответы слишком прямо…
Он отставляет вилку, и в его движении — пауза, в которой прячется то, ради чего весь этот спектакль и создан: правда.
— Тебе хочется узнать, что ты здесь делаешь, Виталина. Я привык к прямолинейности и в тебе тоже вижу к ней склонность. Я вошел во дворец при помощи оружия, — говорит Он спокойно. — Когда Хамдан был без сознания. Это позволило мне быстро установить над ним контроль.
Мое сердце делает шаг к горлу, но мозг выдыхает и предлагает рационализацию: он не пришел насиловать порядок, он пришел привести порядок. Но это тонкая линия.
— Ты думал захватить? — спрашиваю я вслух, потому что не люблю молчание, которое пахнет угрозой.
Он улыбается без улыбки.
— Нет, — отвечает он. — Захват власти не приносит мне того, что мне нужно. Я пришел, чтобы укрепить ее. Чтобы увести риск в сторону. Мы — не те, кто срывает корону, — говорит он, — мы те, кто ее полирует. Я хочу, чтобы эта земля была цельной, мирной и процветающей. Обеспечить себе я это могу только укреплением власти законного правителя. Хамдан здоров. Сотрясение мозга оказалось несильным. Он приходит в себя. Так что теперь можно поговорить о государстве, а не только об эмоциях…
Он рассказывает о расчетах: о силах, которые могли бы ввести хаос, о маргинальных группах, которые могли бы воспользоваться слабость Хамдана, о том, как внешние игроки смотрят на Сабу и как важно сохранить лицо, чтобы не впустить иностранный интерес. Для него власть — инструмент баланса. Для меня — ответственность, которую я почти по ошибке разделила…
— Почему я здесь? — спрашиваю прямо. Он сам предложил такой формат…
Он отвечает. И его ответ сжимает воздух в комнате до боли:
— Ты останешься у меня аманатом.
Слово — аманат — ударяет по мне, как острый край ножа. Это не просто «гость». Это залог, заключение, обязанность чужой совести. Это означало: ты — гарантия сделки. Ты — предмет, чья жизнь зависит от соглашения между мужчинами. В этом статусе был когда-то Хамдан в России в доме моего отца…
— Я не принцесса. У меня нет ценности, чтобы стать залогом…
Он гладит бокал, и в его жесте — мужская усталость и арбитраж. А еще улыбка.
— У тебя есть ценность, Виталина. И ты сама это прекрасно понимаешь…, - говорит он ровно. — Моя цель — укрепить Хамдана. Если он женится на моей сестре — это будет выгодно и для меня, и для страны… Вопрос в том, что именно ты заставишь его на ней жениться…
— Как?
— Тем, что я оставлю тебя живой, — режет, — если он и правда тебя любит, то он пойдет на размен… А я, со своей стороны, отпущу тебя на родину. Это, можно сказать, моя благодарность тебе за благоразумие…
Я смотрю на него и вижу не просто человека, который торгует судьбами. Ему нужна третья сила, альянс через браки, как в старых сказках; он играет свадьбой как картой. Он запустил механизм, в котором я — пешка и одновременно ключ.
— Ты угрожаешь мне, — говорю я спокойно, но где-то в голосе проскальзывает лед.
— Я даю выбор, а это намного ценно. В нашем мире выбор есть только у тех, кого уважают, — поправляет он. — Реальность часто маскируется под угрозы. Аманат — это не только плен. Это гарантия. Ты — гарантия, что договор состоится. Я сохраняю твою жизнь, потому что интересы моей семьи и интересы региона важнее любого человеческого желания.
Слова звучат почти как комплимент, но я слышу за ними раскладку фигур на доске. Я — идеальная, потому что моя жизнь не имеет здесь корней, и по ней можно считать цену. Я — ошибка, в которой они нашли выгодный рычаг.
Я молча пью вино. Видимо, вольнодумство и свобода Ихаба и в том, что в его пространстве не действуют косные законы Сабы. В моем профессиональном кодексе — не делать поспешных выводов. Я проверяю факты. Он говорил, что входил в дворец с вооруженными силами. Это правда. Значит, у него были ресурсы. Значит, его слова — не пустые угрозы, а предписание возможностей. Он не будет действовать чрезмерно, если его планы не нарушат интересы. Но если интересы не совпадут — он легко может уничтожить меня, как лишний фрагмент.
— Вернемся к той странной болезни в нашей стране, Виталина, — резко переводит тему. Специально…
  
Мы ведем долгий, внимательный разговор. Он расспрашивает меня о детальном течении эпидемии, когда начались первые симптомы, какие лекарства были в этой деревне. Я рассказываю, осторожно и подробно, потому что это моя профессия и моя защита. В ответ он дает свои наблюдения: кто мог организовать искусственное распространение паники, кто мог закрыть пути поставок, чтобы создать ощущение изоляции. Его слова — как тест на мою внимательность. Я понимаю, что он использует мои знания не только ради информации, но и ради проверки: не слишком ли я эмоциональна, могу ли я быть расчетливой. Он хочет знать, с кем имеет дело.