Четыре жены моего мужа. Выжить в гареме (СИ)

— Потому что это не про честь, происхождение и место… Это про другое,
Ихаб. Это про чувства… Я не смогу делить своего мужчину…
Он кладет руки на мои плечи и разворачивает.
— Самонадеянно… А уверена, что он готов довольствоваться только тобой? Женщине легче разделять внимание мужчины. Тогда у нее есть больше козырей показывать ему только лучшие свои стороны, а несовершенства прятать… Прими его трижды в неделю. В лучших своих ипостасях. Останься для него сказкой, а не реальностью…
  
— Тогда это уже не любовь… Сказка- это мираж. А реальность- это солнце, которое может и согреть, и испепелить, но без него все равно нет жизни… Моя любовь не про картинку, она про искренность. Я хочу принимать его любым. Слабым, сильным, несчастным, счастливым… Победителем и проигравшим… И он тоже… Иначе это снова про корысть и интерес…
Политика, интриги, выгода, но не любовь…
Он слушал напряженно. Его лицо переливалось разными эмоциями. От откровенной насмешливости до напряжение и вдумчивости…
— Думаешь, он пойдет на твой ультиматум? Сделает невозможное и станет только твоим?
Я снова молчала, а он снова усмехался.
— Хамдан вчера провел ночь с моей сестрой, Виталина. Через три дня они заключат никях. Она станет его четвертой женой. Я пришел к тебе для того, чтобы сказать об этом.
Я замерла.
Сердце дико колотилось в груди. И я не могла понять- что там больше.
В этих разрывающих чувствах…
— Ты поедешь со мной на их свадьбу.
— Нет…
— Да, — снова жестко усмехнулся он, — ты аманат, помнишь? Сыграют свадьбу — и тогда поговорим…
— Ты обещал, что тогда я буду свободна…
— Да, — усмехнулся он в дверях в комнату, обернувшись через плечо, — обещал…
  
Глава 29
 
Ночь над Сабой неподвижна и бездонна. Ветра стихли, будто и они внимали дыханию звезд. А может быть, затаились, ожидая увидеть, что же будет дальше между нами…
Они горят высоко, как глаза древних джиннов, изгнанных из света. Иногда мне кажется, что они смотрят прямо в мою душу — видят все, чего я не смею произнести вслух. Насмехаются, сочувствуют, злорадствуют… Их сердца спят. В отличие от моего, кровоточащего…
Я стою на террасе дворца и думаю о ней. Виталина.
Моя не моя.
Русская, в фиалковом взгляде которой северный лед и небо в метель. Когда-то мы сидели в одной гостиной у камина, греясь после заездов на кавдрациклах по снегам. Я слушал рассказы ее отца о своей молодости. О песках, жаре и зное. Смотрел на нее и обещал взглядом- я отвезу тебя туда. Там ты станешь моей… Она лишь надменно отвечала встречным строптивым взглядом.
В ее душе гордость, которую не в силах усмирить ни власть, ни время. Она была, как ветер над степью: дикая, неуловимая, непокорная. Я, повелитель Сабы, человек, перед словом которого склоняется целый народ, не смог склонить ее. Одно е «нет» оказалось тяжелее всех клятв и побед, добытых мною.
Йеменский Дху-ль-Румма говорил, что любовь — это джинн, изгнанный из света, ищущий тепло, но при этом сжигающий того, кто его приютил.
Я понял эти слова слишком поздно.
Любовь к ней выжгла во мне все — гордость, веру, покой, человечность. На мисахе, центральной площади, висят тела трех моих ближайших сподвижников, которые допустили ее кражу. Народ негодует. Я нарушил баланс… А мне плевать.
Где-то далеко она, возможно, уже смеется ему. Он говорит с ней, завлекает, сулит то, что я не мог дать. Эта мысль невыносима — она жжет сильнее солнца пустыни. Я ловлю себя на том, что хочу проклясть ее и тут же молю звезды о ее благополучии.
На моей ладони лежит ее медальон. Застывшая в бриллианте звезда моей страсти.
Я сжимаю его, и острый камень врезается в кожу, оставляя след, как память о ее прикосновении к моему сердцу. Кровь выступает между пальцев, и я не вытираю ее. Пусть течет — быть может, вместе с ней уйдёт хоть толика этой безумной тоски.
За моей спиной — покои, пропитанные запахом ладана и пота.
На шелке моей постели — дыхание другой. Волосы Нивин рассыпаны по подушке, кожа еще хранит следы моей грубости.
Полчаса назад я сделал ее женщиной, десять минут назад приказал возвестить о браке с дочерью Шаара.
Так совершается судьба — не из любви, а из договора.
Входит евнух Лейс. Его шаги неслышны, как дыхание ночи.
— Забери ее, — приказываю ему. — Пусть готовят ее к утренней церемонии. Созови совет улемов. Они мне понадобятся все.
Он склоняется и исчезает, словно тень. Мрачный и задумчивый, как всегда.
Я остаюсь один. Только ветер касается плеча, и где-то далеко уже брезжит свет нового дня.
Скоро прибудет Ихаб, а с ним- его аманат. Моя Виталина.
Моя русская. Моя непокорная.
Она думает, что этот мир был с ней жестоким, но красавица глубоко ошибается. Всевышний оберегал ее от жестокости наших традиций, но возможно, наш с ней единственный шанс- встретить лицом к лицу эти традиции, как самум в пустыне.
Они еще не догадываются, что я собираюсь сделать. Один неловкий шаг, один просчет, одна самодеятельность дали мне маневр, который только и возможен в этой ситуации. Но законы военного времени на то и пишутся кровью. У нее больше не будет выбора. У меня больше не будет выбора. Этот день не закончится без больших потрясений ни для кого…
  
Глава 30
 
Перед самумом пустыня становится безмолвной, как зверь перед прыжком. Это напряжение настолько осязаемое в воздухе, настолько завораживает своей неподвижностью. Наверное, потому что заставляет разом понять твою ничтожность перед лицом стихии. Дикой, необузданной…
Я чувствую, как воздух замирает — горячий, тяжелый, словно сама земля перестала дышать. Горизонт тускнеет, песок будто покрывается ртутной дымкой. Верблюды, ее верные жители, мост миров между вечным желтым безмолвием и человеком, начинают беспокоиться — переступают с ноги на ногу, хрипло фыркают, чуя то, что человеку не дано увидеть заранее.
Я стою и смотрю на нее — на эту безмерную, златую, мертвую, великую… И мне, грозному правителю, кажется, что я песчинка, ничтожная пылинка в дыхании великого джинна. Самум — это не ветер. Это гнев Аллаха, когда он шепчет пескам: «Идите». И они идут.
В песне старых бедуинов говорилось, что каждый самум — это знамение, посланное тем, кто забыл, что жизнь в пустыне держится на страхе. Без страха нет уважения, а без уважения — смерть. Все еще висящие на центральной площади трупы осмелившихся дать слабину моих соратников- прямое тому свидетельство. Наказ всем тем, кто посмеет пойти против впредь. Будут и еще смерти. Я чую кровь. Пустыня чует кровь. Вчерашний закат был алым…
Я чувствую, как сердце мое колотится — не от ужаса, а от трепета перед силой, которую нельзя постичь. Это как с властью. Как бы ты ни мечтал сделать ее своим оружием, в итоге сам становишься ее орудием…
Скоро небо рухнет в песок. Солнце исчезнет. И путник вместе с верблюдом прижмется к земле, укывшись плащом, зарывшись в горячую глину, молясь, чтобы духи ветра прошли мимо, не заметив его.
Но в тот миг, когда самум встанет стеной — рыжей, ревущей, живой — он поймет, безумец, что человек в пустыне не живет. Он лишь гостит здесь, пока пески не вспомнят о нем.
С утра я отдал приказ дожидаться прихода Ихаба на дальнем фортпосте. Эту стену из песка они не преодолеют. Мы встретимся там. Через полчаса, пока я еще могу, покину дворец. Я и Инана. А еще улемы. Сегодня мне нужны свидетели…
Дверь жалобно скрипит, а потом я слышу стук.
— Великий Правитель, там глава службы докторов-эпидемиологов. Он хотел бы с вами переговорить перед тем, как вы покинете дворец. Могу ли я его пустить? Он настырен. Говорит, есть нечто важное, — говорит мой личный помощник.
  
Я молча киваю, так и не в силах оторваться о пустыни.
Каждая ночь для меня, когда она не со мной, это сомнения, страх и боль.
Понимаю наивно, что то, чего я боюсь, можно сделать и не ночью, но… Именно ночь заставляет чувствовать злость и беспомощность.