Дом на Перепутье (СИ)

Я, всё ещё не веря своим глазам, ушам, сделала шаг вперёд.
— З-зд-дравствуйте, — выдавила из себя. — А я… Э-э-э… Василиса я. Вроде как… хозяйка дома…
Маленькая старушка Марта, наконец, отвлеклась от своего варева и посмотрела на меня. Её лицо было всё в морщинках, как печёное яблоко, но глаза блестели остро и живо.
— Знаю, знаю, Осения нас предупредила, — сказала она. — Иди сюда, детка, не бойся нас. Акакий безвредный. Просто меланхолик. А ты, я смотрю, перепугалась жутко. Но ничего, просто нужно горяченького скушать.
  
Она повернулась к своему маленькому чугунку и что-то пробормотала себе под нос. Потом хлопнула в ладоши, звук был негромким, но властным.
И тут произошло чудо. Не то, чтобы я уже не привыкла к чудесам за последние пять минут, но это было впечатляюще. Крошечный чугунок начал расти, увеличиваться в размерах, пока не превратился в огромный, пузатый чан, который перелетел через всю кухню и с глухим стуком встал на чугунную подставку посреди огромного стола.
Пар от него повалил ароматный, с нотками… а вот с нотками чего? Мяса? Трав? Чьих-то костей или мозгов? Или чего-то неуловимого, лесного?
Ох, что-то мне стрёмно.
— Садись, садись, — засуетилась Марта, появившись теперь уже на краю стола. Она снова хлопнула в ладоши, и с полки приплыли по воздуху три деревянные миски и ложки. — У меня как раз супчик поспел. Из того, что было.
Из того, что было, это из чего?
Я осторожно подошла к столу и уселась на монументальный и пыльный стул.
Акакий, по-прежнему подвывая, но уже как-то менее убедительно, сидел напротив. Он медленно сложил костяные руки на столе.
— А из чего, собственно, суп? — осмелилась я спросить, заглядывая в чан. Варилось там что-то густое, тёмно-зелёного цвета, с плавающими сушеными ягодами и корешками.
— Из кореньев-перележков, сушёных яблок с чердака, целебных травок, что у плетня растут, — перечислила Марта. — И, конечно, из щепотки лунного света, что в прошлую полную луну в кувшине поймала, да из пары криков филина для остроты. Без этого никак, а то пресным получается.
Я медленно кивнула, пытаясь осмыслить рецепт. Звучало… пугающе странно. Но органично для этого места.
— А вы… вы кто? — наконец спросила я самый главный вопрос. — Домовая, верно? Так… кот сказал.
Марта фыркнула, усаживаясь на край моей миски.
— Домовая, милая, как есть домовая! Мартой меня звать. И я здесь домашний дух. Хранительница кухни. А это, — она кивнула на скелет, — Акакий. Садовник наш.
— Самый лучший! — обиженно процедил Акакий, костяным пальцем вылавливая из своего супа… ягодку. Он поднес её ко рту. — Мне здесь нравится. Тихо. Спокойно. Если бы не Марта с её вечной уборкой…
Я сглотнула. Уборкой здесь и не пахло.
— Кто бы говорил! — разозлилась Марта. — Это ты вчера навёл ужас в буфетной, расставив посуду кверху днищем! Полчаса я за тобой прибирала!
Пока они препирались, я набралась смелости и зачерпнула ложку супа. Аромат ударил в нос мощный. Земляной, пряный. Вот я идиоткой буду, если попробую.
Батискаф всё это время молчал и следил за мной.
— Пробуй, не бойся, — фыркнул он и показал пример, запрыгнул на стол и начал лакать из миски.
Я длинно вздохнула и всё-таки попробовала. И глаза у меня округлились. Это был самый вкусный суп в моей жизни. Он согревал изнутри, разливаясь по телу спокойствием.
— Ну как? — спросила Марта, прервав свою перепалку с Акакием.
— Это… божественно, — честно сказала я.
Маленькая домовая самодовольно улыбнулась.
— Конечно. Старинный рецепт. Ещё моя пра-пра-пра-пра-прабабушка варила.
Она посмотрела на меня пристально и добавила:
— Так что ты скажешь, Василиса? Примешь нас под свою хозяйскую руку? Не бросишь на произвол судьбы?
Я оглядела кухню. Всё было старым, пыльным, страшным. Но в свете печки, под аккомпанемент ворчания Марты и тихого подвывания Акакия, это было уже не так страшно. Это было… странно. Батискаф шумно заурчал, задёргал ушками, поедая суп.
— Знаете, — сказала я, зачёрпывая еще ложку волшебного супа. — Я конечно, не ожидала, что буду жить не одна, но… Оставлять кого-то в беде, не в моих правилах… Но… мне, конечно, всё надо переварить и обдумать… Понимаете?
Марта хитро подмигнула мне. Акакий издал звук, похожий на скрипучий вздох, то ли разочарования, то ли облегчения.
Батискаф смерил меня наглым взглядом и протянул:
— Подумай-подумай. Тебе пяти минут хватит? А когда полноценно жить тут станешь, ты главное, не влюбляйся во всяких… гадов красивых. Тогда жить будешь долго-долго, и молодой будешь всегда-всегда. Слушай меня, Василиса и тогда всё-всё хорошо будет. Мя-а-а-ур.
* * *
Суп был по-прежнему божественным. Тепло от печи разливалось по телу уютной ленью.
Акакий, успокоившись, тихо напевал что-то старинное и меланхоличное, а Марта, устроившись на заварочном потрескавшемся и со сколотым носиком чайнике, ворчала на него за фальшивые ноты.
И в этой, сюрреалистичной, но на удивление гармоничной картине, мой мозг, наконец, взбунтовался.
Осторожно, стараясь не скрипеть зубами, а они у меня хотели скрипеть от внутреннего напряжения, я отодвинула пустую миску.
— Спасибо за угощение, — мой голос прозвучал неестественно тонко. — Суп… ещё раз повторяю, божественный. Спасибо, Марта.
Домовая повернула ко мне свою яблочно-сморщенную физиономию.
— Как приятно. Но это ещё не всё, милая, я и пирожки с морошкой могу испечь… Вот прямо сейчас! Хочешь?
— Нет-нет! — я поднялась со стула резко, что кот с подозрением зашевелил усами. — Мне… э-э-э… мне уже пора. Мне нужно хорошо подумать… обо всём.
Я сделала шаг назад, к двери. Потом ещё один. Всё это напоминало неуклюжий танец краба, исполняемый параноиком.
— Я подумаю над тем… как мне тут жить. Или не жить, — добавила я, чувствуя, как горит лицо.
Подумать о скелете за чаем? Поразмыслить о пирожках от домовой? Нет, увольте. Я человек городской. У меня явно аллергия на сверхъестественное.
Батискаф недовольный мной, поднял голову. Его зрачки сузились в чёрные иголки. Шерсть на спине медленно встала дыбом, превратив его из упитанного кота в ёжика размером с небольшого барана.
— Куда-а-а⁈ — он не мяукнул, а именно прорычал. Звук был низким, вибрирующим и исходил, казалось, не из него, а из самых тёмных уголков всего дома разом.
Я вздрогнула и отпрыгнула к самой двери, нащупывая за спиной ручку.
— Я же сказала! Осмыслить! Обдумать! Мне нужно посоветоваться… с психотерапевтом! — выдавила я и, не помня себя, рванула из кухни.
Я мчалась на выход, спотыкаясь о невидимые в полумраке неровности пола. Позади слышалось возмущённое цоканье когтей и голос Марты:
— Да отпусти ты её, дурачина! Видишь, человек не готов!
Пулей вылетела на крыльцо, вдохнула холодный воздух и побежала к своей старенькой машинке, единственному островку нормальности в этом безумном море. Запрыгнула внутрь, с силой захлопнула дверь, повернула ключ зажигания. Двигатель успокаивающе заурчал.
«Сейчас, сейчас я просто уеду, выпью нормального кофе, съем пиццу, потом лягу спать, и утром всё окажется странным сном», — лихорадочно думала я, включая передачу.
И в этот момент на капот с глухим ударом приземлился Батискаф. Он сидел, поджав хвост, и смотрел на меня через стекло с таким презрением, от которого кровь стыла в жилах.
Я остолбенела. Он медленно, чётко выговаривая каждое слово, прорычал так, что я услышала его сквозь стекло и шум мотора:
— Слушай сюда, двуногая трусиха. Когда туман увидишь, скажи: «Исчезни, белый морок, я тут хозяйка». Тогда дорогу найдёшь обратно. А если, — он многозначительно прищурился, — твоя трусливая душонка всё же опомнится, и ты решишь вернуться… те же слова скажи, как туман увидишь. А теперь… можешь валить на все четыре стороны! Мя-а-а-у-у-р!
  
Он спрыгнул с капота и, высокомерно виляя хвостом, исчез в темноте дома.
Я дала газу так, что из-под колёс полетела щебёнка и комки грязи.