Парторг 5 (СИ)

* * *
Собеседники Хабарова увидели, как его лицо исказила судорога, он замолчал, схватился рукой за горло и склонил голову. Несколько минут он молчал, борясь с нахлынувшими образами.
Когда Хабаров поднял голову, его изменившийся внешний вид поразил сидевших перед ним: черты заострились, и выглядеть он стал намного старше. А Антонову показалось, что Золотая Звезда на груди сидящего перед ним офицера вдруг загорелась так ярко, что его обуял страх, что она выжжет ему глаза.
  
Через несколько минут Хабаров успокоился и продолжил, но голос его еще немного дрожал:
— Только результат, товарищи, и быстрый. В Сталинграде люди недоедают, работая по десять-двенадцать часов, а то и больше, на восстановлении города и его оборонной промышленности. Новые сорта и породы за год-два, даже за три, не выведешь. Поэтому надо работать с тем, что есть. Добиваться максимальной урожайности, рекордных удоев и привесов.
* * *
Мне наконец-то удалось полностью взять себя в руки, и я уже спокойно спросил:
— Товарищ Левандовский, как звали вашего отца?
Левандовский понял скрытый смысл моего вопроса и с улыбкой ответил:
— Наши отцы были тезками, у него было достаточно редкое в Польше имя Базиль, поэтому я Васильевич.
— Вы, Станислав Васильевич, пока в единственном числе будете заниматься животноводством и птицеводством. Выглядеть ваша работа будет следующим образом.
Мои собеседники, похоже, почувствовали какой-то подвох в моих словах и насторожились.
«Нет, голубчики мои, вы даже себе не представляете, что вас ждет», — подумал я даже с некоторым злорадством.
— Начинаете работать с тем материалом, какой есть. Но через некоторое время, я думаю, в вашем распоряжении окажутся высокопродуктивные американские сорта зерновых, в том числе кукурузы, бобовых, племенное поголовье высокопродуктивных животных и племенное поголовье для создания отечественного производства бройлерной курятины и индюшатины. Вопросы?
Я вижу, что Антонов что-то хочет спросить, но не решается. И это, скорее всего, не имеет отношения к работе. Прождав немного, я сам спрашиваю:
— Владимир Андреевич, вы что-то хотели спросить?
— Да, но это… — Антонов смутился, и я почему-то подумал, что он сейчас за кого-то попросит.
— Я вас слушаю.
— После моего ареста жена развелась со мной, а дочь отказалась от меня. Поэтому она сохранила работу, а перед самой войной даже повторно вышла замуж. Её муж усыновил нашу дочь, и сейчас они где-то в эвакуации. Но мне написала другая женщина, бывшая сотрудница нашего института. Она работала у нас, но в тридцать девятом году, прямо накануне защиты, из-за болезни матери ушла. Её мать умерла, и она осталась одна. Я могу её вызвать сюда? Мы поженимся, и она будет работать у нас.
Антонов говорил торопливо, словно боялся, что его перебьют. В его глазах мелькнула надежда.
— Честно скажу, не знаю. Но в ближайшие дни отвечу, — я на самом деле не знал правового статуса Антонова, возможно, что и нельзя. Хотя вряд ли. Соглядатая из органов рядом нет, так что, возможно, ограничения в правах уменьшены.
— А я своей жене написал сразу, — мечтательно сказал Самсонов. — Она долго думать не будет и приедет.
— А ваша супруга чем занимается?
— Мы с ней вместе работали, её на мою должность назначили, — в голосе Самсонова прозвучали уважительные ноты.
— А отпустят? — засомневался я.
— Вы, Георгий Васильевич, мою супругу не знаете. Отпустят, — хмыкнул Самсонов. — Еще как отпустят.
— А у вас, Станислав Васильевич, просьбы есть?
— Нет, я здесь один как перст. Сестра не в счет. У неё своя жизнь и своя семья: муж, дети. С соотечественниками я общаться не хочу, и после войны, если, конечно, Советское правительство разрешит, планирую остаться здесь.
Левандовский по-русски говорил практически без акцента и правильно. Только иногда немного ошибался в ударениях.
— Хорошо, товарищи. Еще раз: сейчас нужен результат, большой наукой будем заниматься позже. Подчиняться вы будете городу, а не районным властям. Жду от вас конкретных предложений по разворачиванию сельскохозяйственного института.
Как воссоздать сельскохозяйственный институт, я не знал. Кадров нет. Идеи у меня, конечно, есть, но надо посоветоваться с товарищем Андреевым.
Вернувшись в Сталинград, я направился в ремесленное училище в Сарепте. До войны в нем готовили кадры для судоверфи. Трехэтажный учебный корпус почти восстановлен, рядом заканчивается ремонт сорокаквартирного дома и общежития. Эти работы начались в основном силами завода № 264.
Вот в этих трех зданиях мы и разместим временно наш политехнический институт.
В Сталинградском механическом институте перед войной было около тысячи студентов, которых обучали шестьдесят четыре преподавателя: три профессора, девять доцентов, тридцать старших преподавателей, восемь простых и четырнадцать ассистентов. Это был уже мощный центр подготовки инженерных кадров, а вот с научной работой было так себе, ниже среднего. К началу войны в институте было всего два кандидата технических наук и ни одного доктора.
Мы сейчас имеем в наличии двадцать четыре кандидата в преподаватели из последнего прибывшего спецконтингента, плюс Кораблёв, Соколов и Савельев. Итого двадцать семь. Сразу выводим за скобки философа и частично Кошкина. В уме надо держать Гольдмана, Смирновых и кого-то из преподавателей ремесленного училища. То есть вполне можно рассчитывать на разворачивание достаточно полноценного высшего технического заведения. В тот же Челябинск эвакуировали сорок сотрудников, и они там по факту создали новый вуз, где сразу провели набор студентов, и прошедшей зимой в институте обучалось четыреста человек, восемьдесят из них были эвакуированные из Сталинграда. Преобладали очники, вечерников всего человек девяносто. Челябинцы даже осуществили первый выпуск на новом месте — сорок человек.
С учеными степенями у нас, кстати, тоже неплохо. Два кандидата: Соколов и Сорокин, и один почти. Кораблев защитился, но оформиться не успел, помешала война.
Так что шансы, думаю, у нас неплохие. Мы на четыре сотни, конечно, сразу замахиваться не будем и сделаем больший упор на вечерников.
В спортзале училища были расставлены столы и стулья, за которыми расположилось на первый взгляд человек сорок. Я быстро пересчитал: тридцать семь, из них шесть женщин. Это, надо полагать, преподаватели ремесленного училища. Гольдмана и Смирновых среди них не было, а вот Савельев, Кораблев и Сорокин вместе сидели в первом ряду. Так что получается ровно сорок.
Перед рядами столов стоит председательский, за которым в гордом одиночестве восседает Сорокин.
Я прохожу к нему и здороваюсь:
— Здравствуйте, товарищи! — и тут же добавляю, упреждая предполагаемое действие, увидев, как некоторые дернулись. — Давайте не будем вставать.
В итоге меня приветствуют простым и не очень дружным «здравствуйте».
— Павел Петрович, мне надо говорить вводную речь, или вы уже всех собравшихся ввели в курс дела? Цель собрания, задачи?
— Не надо, это у нас первое рабочее собрание коллектива.
— Отлично. Сегодня у товарища Андреева, второго секретаря горкома, был разговор с Москвой. Наша инициатива поддержана, и поставлена задача в кратчайшие сроки восстановить в Сталинграде высшее образование, в том числе и высшее техническое. Завтра до полуночи должны быть представлены все наши предложения, — я сделал акцент на слове «все». — А первого июля мы должны возобновить подготовку необходимых стране специалистов. Я, Хабаров Георгий Васильевич, инструктор городского комитета ВКП(б), и мне поручено персонально этим заниматься.
  
Меня слушают внимательно. Заканчивается второй год страшной войны, все понимают, что со дня на день затишье на фронтах закончится и начнется решающая схватка с врагом. Лозунг «Победа или смерть» уже не для нас, мы обязаны и победить, и остаться жить, чтобы восстановить страну, утешить всех вдов и вытереть каждую сиротскую слезу. Почти все присутствующие еще недавно сами держали в руках оружие, но сейчас у нас открывается новый, пусть и небольшой, но важнейший фронт работы на будущее.