Саломея

— Простите, ребятки, дела…
Ребятки не то чтобы вняли — они всё слушали разливавшегося сиреной Прокопова. Тот явно упивался обретённым красноречием…
Доктор выскочил в коридор, велел Осе:
— Надевай варежки, побежали спасать твою мамзель. — И Хрущову: — Простите, Николай Михалыч, клятва Гиппократова зовёт.
— Помог вам алхимик? — спросил Хрущов.
— Да, вполне, — доктор как раз взял из-за пазухи тёмный флакон и бросил в саквояж, — надеюсь, что вполне. Простите за бегство и пожелайте удачи.
  
— С богом!
Добросердечный Хрущов перекрестил обоих, доктор взял дочку за руку — уже в варежке — и поспешил по коридору. Оса вертела головой, дымящие факелы на стенах и сосули с потолка, и решётчатые окошки интриговали её необычайно.
— Весело здесь, — сказала она, когда вдвоём они сбегали с крыльца. Кошка, видать, одна из тех восьми, что на человеческом жалованье, привычным подкатом бросилась доктору в ноги, тот едва успел переступить.
— Да уж обхохочешься, — сказал он почти про себя, — вчера казнили, сегодня грабили. И регулярно травят.
— А? — не расслышала Оса.
Они спускались по ступеням на лёд. Солнце почти встало, видно было, как на придворном катке орудуют уборщики, мётлами сметают со льда мусор.
— Ночью кто-то катался, — пояснил для дочери Яков, — Всю ночь, говорят, над рекою зарево стояло.
Оса загляделась на ледяной дворец.
— Я сюда бежала и не заметила его вовсе. А он красивый!..
Они спешили по тропке в снегу, уже с утра протоптанной ко дворцу — дворней, коробейниками, гвардейцами. Следов поутру было много, и от ног, и даже от саночек. Неподалёку два мрачнейших мужичины вырубали изо льда зеленоватую, в прожилках, стеклянистую глыбу, и грузили — на те самые саночки, не иначе. Вокруг добытчиков бегал растревоженный инженер и верещал по-немецки, что лёд из-за дыры в нём потрескается и проломится и ледяной дворец непременно потонет. Мужичины же басили по-русски, хором:
— Дворцова контора, лыбедь…
То есть глыба предназначалась для ваяния настольного ледяного лебедя. Инженер-немец не понимал «лыбедя» и ещё пуще бесновался.
Ван Геделе с дочерью не успели досмотреть, чем кончится дело, пронеслись мимо и взбежали по набережной вверх, опять по деревянным ступеням — к самому дворцу. У парадного входа уже стояли сани и топтались скороходы какого-то пышного эскорта, и Оса бегом обогнула здание, просочилась в дверку для слуг:
— Мы с мамзель так пришли.
— Веди дальше.
Впрочем, дальше оказалось, как всегда, на второй этаж и в приёмную, в царство герра Окасека.
Сам Окасек уже сидел спозаранку на своём месте и вязал. Кружевной шарф получился у него такой длинный, что лежал на полу. Ижендрих Теодор поднял на вошедших сонные с поволокой глаза и проговорил, сдерживая зевок:
— А, доктор Геделе. Так вы опоздали…
— Померла? — ахнула Оса и приготовилась реветь.
— Отнюдь, — невозмутимо ответствовал фон Окасек. — Я послал ещё и за доктором Климтом, в дом его сиятельства. И доктор сей вас опередил. Он вылечил нашу больную, она ещё лежит, но вот-вот в силах будет и отправиться домой.
— И Климт с нею? — быстро спросил Ван Геделе.
— Нет, с нею мамзель Крысин. Климт, как увидел, что всё опять хорошо, тут же вернулся к себе на Мойку. Он нелюдим, этот доктор.
— Я могу проведать больную?
— Отчего же нет? Я провожу вас.
Фон Окасек отложил вязание — шарф переполз по полу — и текуче, словно кобра из кувшина, поднялся из кресел. Он был облит золотом, как глазурью, и даже в волосах мерцали золотые искры — неизменный стиль приверженцев графа Лёвенвольде.
Стуча каблуками, Окасек проводил доктора с дочерью к неприметной дверке неподалеку от приёмной и сделал своё коронное приглашающее мановение рукой.
— Прошу!
И доктор невольно припомнил алхимика в морге, его танцующую пластику, жесты будто из балетной постановки. Ван Геделе даже заглянул в глаза миниатюрному изящному секретарю — но нет, они были зелёные, как мох, и в рыжих крапинках.
Комнатка оказалась кухонькой, столь яростно пропитанной ароматом шоколада, что запах, кажется, можно было потрогать руками. Мамзель Ксавье полулежала на низкой деревянной скамейке, обложенная подушками (явно притащенными Окасеком из приёмной), очень бледная и с тряпкой на лбу.
— Аделинхен! — кинулась к ней Оса, теряя варежки, и обняла, и прижалась. Доктор даже приревновал.
— Ах!.. — умилился от дверей чувствительный Окасек.
В ногах у больной сидела ещё одна мамзель, та самая Крысин, в короткой, до лодыжек, балетной юбочке, и вся словно составленная из окружностей, но с очень тонкими запястьями и щиколотками, по сравнению с общей пышностью балерины, казавшимися заострёнными, как копытца у козочки. Как ни странно, эта девушка, кажется, тоже приревновала, но только мамзель Ксавье — то ли к доктору, то ли к секретарю. Такое у неё сделалось вдруг мрачное злое личико.
Доктор подошёл к больной, склонился.
— Вы позволите?
Потрогал пульс, послушал сердце (ухом прижавшись к запятнанному красками переднику), осмотрел склеры, нежно приподняв тонкие голубоватые веки — и ресницы затрепетали под его пальцами, как бабочка, схваченная за крылья. Отчего-то самый обычный осмотр царапнул Якову сердце, и он отметил про себя, внутренне смеясь, что всё-таки неравнодушен, старый дурак, к этой Аделине Ксавье.
— Я не знаю, что было прежде, но сейчас с вами всё хорошо, — сказал он девушке, тепло и нежно. — И я мог бы проводить вас домой, если начальник вас отпустит.
— Папи, она едва не умерла, — напомнила Оса. — Я же говорила тебе — и тошнило, и рвало, и голова…
— Малышка права, — слабо улыбнулась Аделина, — я едва не отдала богу душу. И ведь знала, что с красками нельзя быть небрежной. Они почти все ядовиты!.. — сказала она сурово, специально для Осы.
— Я знаю, — серьёзно кивнула Оса.
— Так вы позволите проводить вас домой? — повторил доктор и тут же поднёс к губам прохладную руку своей неслучившейся пациентки.
Он улыбнулся — да, опять так, совершенно очаровательно и совершенно нарочно, как только что улыбался алхимику, и Аделина не устояла — просияла в ответ.
— Я сама провожу Ади, не беспокойтесь, — вдруг сердито выпалила ревнивая мамзель Крысин.
— А вот и нет, — послышалось от двери. В проёме сверкали уже две золотые головы — Окасека и ещё одного, почти такого же. — За вами пожаловал сам синьор Даль Ольо.
— Крысин, репетиция, — мрачно напомнил второй золотой красавец, полный, с брюзгливым ртом и змеиными глазами. — Я вынужден разыскивать вас по этажам, как мальчик. Извольте следовать за мною.
Мамзель Крысин злобно, свистяще и демонстративно выдохнула, поднялась, шурша пышной пачкой, и покинула комнату с тяжёлым, слоновым, совсем не балетным топом. На скамейке, прежде скрытая крысинской широкой юбкой, обнаружилась бутылочка тёмного стекла, и доктор наклонился и взял бутылочку в руки:
— Это и есть противоядие доктора Климта?
Аделина кивнула, и Окасек от двери — тоже кивнул.
Вот странно, этот Климтов пузырёк был абсолютно такой же, как и тот, что Ван Геделе получил в крепости от алхимика. Коричневый, квадратный и опоясанный, как шарфом, белой с зелёным лентой из точно такой же ткани.
  
8. Госпожа художница и её музы
 
Рабочие расставляли на невском льду ледяные фигуры. Уже почти построен был прозрачный, как слеза, причудливый замок. И слон возвышался, и обещанные пирамиды-врата. Народ останавливался, смотрел, строил предположения — ради чего возводятся фигуры, и окажись ненароком среди слушателей агенты тайной канцелярии, прибавилось бы в крепости работы.
  
Поодаль от ледяного строительства, на приличном и безопасном расстоянии, сидели над своими лунками неизбежные зимние рыболовы. Обычно никто не уделял им внимания — скучны, неприглядны — но в этот день и у рыболовов появилась нежданная поклонница. На набережной остановились богатые нарядные санки, и две дамы — судя по одежде, камеристка и её госпожа — встали у парапета, стряхнули снег и разложили на камне принадлежности для рисования. Камеристка протянула госпоже планшет, и художница рукою в тончайшей, драгоценной перчатке начала свой набросок — лёд, лунки, рыболовы с кивками, и всё это в стиле рококо.