Саломея

Герцогиня фон Бирон при крещении получила грозное имя Бенигна — такое rufname носили все старшие девочки их древнего рыцарского рода. Оказавшись при русском дворе, госпожа Бирон справедливо рассудила, что имени Бенигна никто из русских не сумеет выговорить, да и само имя вызывало ассоциации с несимпатичными троллями и тяжкой поступью статуи Командора. И герцогиня стала именоваться благозвучно Бинной. Муж её не был против — он не звал жену ни так и ни эдак, а выдумывал ласковые немецкие прозвища, длинные, сложно произносимые и каждый раз разные.
  
Суровые, как вериги, ограничения, накладываемые на женщин древнего и славного рода Тротта фон Трейден, запрещали девицам становиться художницами. Исконным женским занятием было пение гимнов, сочинение гимнов и плетение гобеленов. И Бинна выучилась плести гобелены, в двух комнатах её покоев днём и ночью работали ткачихи и вышивальщицы, но чтобы выткать гобелен — нужна и некая изначальная идея.
Бинне казались скучными мифологические сюжеты и батальные сцены, и она изображала на своих полотнах то, что видела в городе — птичий рынок, рождественские колядки, запуск бумажного змея. Горожане не отказывались позировать для набросков — рискнули бы, ведь с герцогиней неразлучно следовали два здоровенных гайдука, а вся полиция города была у её мужа на жалованье. Купцы даже с удовольствием раскладывали битую птицу в наиболее живописных ракурсах, чтобы светлейшая художница изволила её изобразить. И сами горделиво позировали с красными напряжёнными рожами — как-никак, на пороге вечности…
Муж не запрещал ей рисовать, даже одалживал иногда собственных охранников. Когда-то он женился на девушке много выше себя по рождению, с похищением и скандалом, и по-прежнему смотрел на жену, как на краденую им райскую птицу, неизвестной породы, со странными её райскими привычками — рисование, стихосложение, латынь.
Герцогиня закончила набросок — лунки, рыбаки, мрачная крепость на заднем плане встаёт туманным силуэтом — и китаянка-камеристка подала ей следующий лист. Предстояло изобразить каждого из героев максимально подробно — один курил, другой завтракал, третий ковырял в носу. Бинна отважно принялась за портрет курильщика — брови её нахмурились, лицо с тонкими, острыми чертами сделалось почти злым. Рыболов выходил кривой, художница начала стирать его мякишем, обсыпалась, разозлилась, топнула ножкой. Камеристка напряглась, как прижавший уши напуганный кот.
Вдали, там, где любопытствующие обозревали ледяную феерию, родилось замешательство. Золотые причудливые санки, игнорируя высочайший запрет на стремительную езду, выкатились на набережную со всей дури и кого-то сразу же сбили с ног. Видно было, как кучер размахивает кнутом, разгоняя зевак.
Камеристка ахнула — так хороши были стремительные саночки, летящие по снегу, будто на крыльях Амура.
Бинна повернула голову — весёлые санки остановились напротив их экипажа, дверца приоткрылась, и обер-гофмаршал Лёвенвольд, весь в облаке пара и дыма от своей портативной печки, изысканно поклонился из кареты светлейшей дукессе Курляндской — будто ангел с облачных высот. Гофмаршал был весь в карнавальном шотландском, и даже в берете, из-под которого выглядывали две тугие высокие косы. Клетчатая короткая юбка, и сверху на ней пушистый меховой кармашек… Камеристка ещё раз ахнула — уже от такой красоты. Бинна небрежно склонила голову в ответ на поклон, дверца захлопнулась, и санки улетели.
— Buzeranti, — прошептала Бинна почти неслышно.
Это словечко герцогиня подслушала у австрийского посланника, и означало оно — мужеложца, вернее, мужчину, который не против иногда пообжиматься и с особами собственного пола. Богатое австрийское слово…
Злость пошла Бинне на пользу — рыболов-курильщик наконец-то получился. Наступила очередь следующего — того, кто завтракал.
Вдали опять зашумели — уже следующий экипаж бесцеремонно врезался в толпу и наделал шороху. Камеристка повернулась, в надежде, что и из этих санок выглянет очередной красавчик.
— Кетхен, я жду, — сурово напомнила о себе Бинна, и девушка подала ей очередной лист — уже для того рыболова, который ковырял в носу.
Надеждам камеристки суждено было оправдаться — и эти санки остановились. У следующего господина экипаж был скромнее, но куда лучше оказались лошади.
Он сошёл из саней на снег — в тёмной расстёгнутой шубе, в блестящей генеральской форме, и на холодном лице Бинны мелькнула тень страдания. Она и не знала толком, что же именно причиняет ей такую боль. Она словно бы видела перед собою призрак давно умершего друга.
Генерал Густав мучительно напомнил герцогине её собственного мужа — каким тот был десять лет назад, когда ещё держался как военный, и не было в нём этой нынешней его истерической капризной надменности. Здесь, в России, её муж нанял танцмейстера, чтобы обучаться менуэту и пластике — взял взаймы у ломаки Лёвенвольда — и сам превратился вскоре в такую же, как танцмейстер, как гофмаршал, ненатуральную, изломанную куклу.
Камеристка во все глаза смотрела на следующего красавца — ещё лучше первого. Из первого красавца могла бы получиться недурная барышня, а вот из этого — ну никак. Таков уж он был, тёмный, суровый, мужественный, точная копия герцога, их хозяина.
Генерал Густав Бирон подошёл к Бинне и склонился к её перчатке, перепачканной грифелем:
— Здравствуй, сестрица.
— Здравствуй, Густель.
— Разрешишь побыть недолго твоим чичисбео? — спросил, смущаясь, молодой военный.
— Что ж, оставайся, — позволила равнодушно Бинна.
Густав отобрал у камеристки ящик с принадлежностями и добродушно подтолкнул девушку к карете.
— Беги, Катька, грейся, — и с почтением обратился к госпоже художнице: — Прошу, маэстро. Что прикажете мне делать?
Бинна с серьёзным лицом подала ему сломанный карандаш и сама взяла из ящика новый.
Густель фон Бюрен, как жаль, что нельзя нарисовать тебя — такого, каков ты сейчас, бесхитростного и блистательного, призрак столь стремительно исчезающего, уходящего из рук Гензеля фон Бюрен. Гензель любит замирать на мгновение в зеркальной анфиладе — и зеркала покорно и бесконечно повторяют его гордую фигуру, правда, чем дальше, тем бледнее и хуже. И Бинне всё кажется, что когда-нибудь коридоры совсем украдут его, оставив в её руках лишь вереницу бледнеющих двойников.
— Ты просто подавай мне то, что я попрошу, — сказала Бинна ласково, но без улыбки.
Госпоже герцогине не пристало открыто радоваться такой вот нечаянной встрече — вековые оковы приличий рода Трейден никогда ей этого не позволят. Но можно спрятать свою радость в кулачке — вот как этот хлебный ластик — и тайком поглядывать на чёткий орлиный профиль на фоне холодного зимнего неба — холодного, как дурацкая рыцарская честь. Можно встретиться нечаянно с ним глазами и посмеяться про себя над его смущением и топорной галантностью.
Можно даже выдумать, что он вовсе и не Густель, а тот, второй, кого давно нет, потерялся, сбежал от неё в зеркала.
Игра — милая и неверная, как сон, как портрет человека — которого больше нет в живых.
— Ад одиночества встаёт вокруг меня и заливает ядом весь этот проклятый город. Всё, что есть возле меня, отравлено. Наивный дурак, я надеялся купить дружбу, как покупают собак. Но человек, вынутый мною из петли, уже перешагнул через собственного благодетеля и идёт дальше, и смеётся мне в лицо, вслух упрекая в бесполезности…
Герцог картинно рухнул в кресло, и волосы его, не парик, собственные подвитые длинные пряди, благородного колера «перец и соль», демонически взметнулись. Обер-гофмаршал даже цокнул языком — так это было красиво. И сам герцог, атласно-смуглый, холёный, в серебристом соболином халате, и это его стремительное надломленное падение.
  
— Он едва не рассорил меня с моими поляками, — посетовал герцог, нервно прикусывая палец. — И с тех пор как он стал докладывать дела лично муттер, они вдвоём говорят бесконечно, почти каждый день. Он уж и не выходит из её покоев…