Саломея
Яков с сожалением отставил кружку и вышел в коридор.
— Воот!.. — Хрущов из ладони в ладонь пересыпал ему монеты. — Пересчитайте. Это за правдивый эликсир.
Доктор пересчитал — и в самом деле, неплохо. Даже чересчур…
— Здесь ещё и от фон Мекка, оттого так много, — пояснил Хрущов, — Он узнал вас и вспомнил, и прибавил от себя. А эта бестия богата. А вы узнали его?
— Конечно же, нет, — усмехнулся доктор.
— Умница, — оценил Хрущов. — Скажите Сумасводу, что он никуда не идёт, вернее, идёт в казармы. Фон Мекк выпросил для него помилование у папа нуар.
— Зачем? — изумился доктор.
— Любит жесты. Он в хороших плюсах после сегодняшнего газарта, у него сыграла нежданная карта, и он добр и милосерден. Сегодня. Обрадуйте Сумасвода.
— Непременно.
— Мы можем рассчитывать и дальше на вас как на алхимика?
— Непременно, — повторил Ван Геделе, и Хрущов просиял, потрепал его по плечу и был таков.
В караулке тем временем Прокопов, заново обретший дар речи, упоённо хвастал. Солдаты сидели вокруг него, как вокруг костра, все с кружками, и внимали.
— Мы с нею третьего дня по лугу гуляли… — продолжал Прокопов какой-то рассказ, видать, о любовной удаче. — Так по лугу с нами слон ходил, прямо по снегу, в сапожцах таких валяных да на кожаном ходу. Катерину Андреевну носом за талию потрогал, обнял будто…
Доктор взял кружку, обхватил пальцами, греясь, и тоже слушал. И жжёнка, и причастность к недавнему чуду потихоньку озаряли его изнутри.
— Катерина — что с Канавки? — уточнил Сумасвод, на которого, кажется, перекинулась докторская икота — как на того Федота из поговорки.
— Катерина Андреевна Андреева, — важно пояснил счастливец Прокопов, — камеристка duchesse de Kurland, камер-фрау в её покоях.
— Чёрная такая? — вдруг выкрикнул, волнуясь, Мирошечка. — Знаю блядву!
— Чёрная — это Софья, — со сдержанным раздражением поправил Прокопов. — Моя — Катерина. Она японка. Катерина Андреевна. Есть ещё у дукессы турчанка и калмычка, не знаю, как звать, и горбунья Лизавета. Красивая, к слову. Но маленькая, будто карлица.
— Ну, насобирала, всех тварей по паре, дерьма на полон рот… — с издевкой похвалил Мирошечка курляндскую дукессу. — И что же, все рабыни у неё? И Катерина твоя?
— Катерина вольная, — с удовольствием сказал Прокопов. — Фамилия Андреева, в честь прежнего хозяина её, Андрея Ивановича Остермана. Уж год как вольная, герцог её отпустил. Что-то взыграло у него в добрый час, и он Катерине вольную выписал. И Софье, и Лизавете, и прочим — стих нашёл.
Доктор, услышав про герцогские милости, спохватился, позвал:
— Сумасвод!
Тот повернулся, брякнув кружкой.
— Хрущов велел сказать — помиловали тебя. На гауптвахту не идёшь, идёшь в казарму.
— Кто? — не поверил счастью гвардеец.
— Этот ваш, фон Мекк.
— Говно носатое, — определил спасителя неблагодарный Сумасвод. — Ну, ребятки, за такое не грех и выпить!
Кружки сдвинулись, брякнули, и Прокопов продолжил свою эпопею — про луг, про качели, про то, как Катерина Андреевна на качелях и каруселях каталась, а от пряника отказалась, побрезговала, и вышла недурная экономия…
В дверь опять просунулась буланая голова Хрущова.
— Выйди-выйди, доктор Геделе, выйди ко мне, — снова пропел он по-оперному.
Доктор поставил почти опустевшую кружку и вышел.
Хрущов ждал его в тюремном коридоре и в дёрганом свете тюремного факела впервые за всё время показался Якову растерянным. И впервые доктор ощутил, что в крепости пахнет так, как пахнет тюряжкой — лежалыми тряпками, экскрементами и мышами.
— Воот, — повторил Хрущов, но уже без прежнего игривого воодушевления.
Из-за спины, почти из-под руки у него, выглядывала девочка Оса, толстенькая, румяная, с мальчишечьей косицей, в съехавшей до бровей мальчишечьей шапочке.
— Воот, — сказал Хрущов ещё раз, — получите подарочек и за него распишитесь.
Оса глядела совершенно младенческими круглыми глазами, вряд ли крепость успела так её напугать, что-то там было другое.
— Прибежала, с улицы, сама не своя, «папи, папи», я так и понял, что ваша, — пояснил Хрущов смущённо. — Вы же говорили, что ваша — завсегда в мальчишечьем.
— Что? — только и спросил Осу Ван Геделе.
Девочка выступила из-под ассесорской руки и заговорила, быстро, чуть запинаясь.
— Мамзель Ксавье… Мы в дворцовой писали…
— Рисовали, — тут же поправил Хрущов, — писец пишет.
— Много вы знаете!.. — огрызнулась Оса. — К мамзели прибежала из театра ещё мамзель, Дуся Крысина, с гостинцами — желейки там, зефирки, и они, дурищи, пальцами немытыми замазали зефирки в белилах.
— И полегли, — предположил, не утерпел, Хрущов, — от яда.
— Только мамзель Ксавье, — разочаровала его Оса, — мамзель Крысин уцелела. Ей попалась чистая зефирка, без краски. А мою мамзель тошнит, и вырвало, и голова болит, и герр Окасек велел мне бежать за вами, пока мамзель не померла…
— Zinken… — задумчиво проговорил доктор. — Может и помереть, если от цинковых белил. И время… Мне придётся лететь домой, час уйдёт на противоядие, и ещё до Дворцовой, даже если и в саночках…
— Спуститесь вниз, там в морге алхимик трупа режет, — подсказал заботливый Хрущов. — Он в ночи явился и полночи череп распопе пилил — загорелось ему что-то в этом черепе. Подите к нему — он как-никак алхимик, у него полон ящик снадобий. Конечно, его характер не сахар, но когда ребята мои с дурной сивухи лежали — он помогал. И вам поможет, идите, спросите. Наглость — второе счастье.
— А какое — первое? — тут же полюбопытствовала Оса.
И Хрущов ответил внезапно:
— Флеш-рояль.
Доктор пролетел по коридору, с грохотом скатился со ступеней и ещё со ступеней разглядел пляшущий на сводчатом потолке морга круг от единственной свечи. Успел…
Алхимик уже собирался домой. Труп лежал, накрытый рогожей, и чёрный зловещий человек — совсем небольшой, изящный, как саранча, стремительно обтанцовывал раскрытый саквояж, собирая в него инструменты. Саквояж у него был в точности как у самого Ван Геделе, только, кажется, дороже.
— Господин… господин Рьен! — позвал осторожно доктор.
Алхимик повернулся к нему, стремительно, как матадор на арене, и плащ его всколыхнулся, тоже как мулета. Лицо алхимика было скрыто — платком и маской, доктор видел только глаза, и вдруг почудилось ему, что зрачки у алхимика — красные, так причудливо отразилось в них пламя.
— Мы с вами в некотором роде — коллеги, — сказал доктор и улыбнулся просяще.
У Ван Геделе была чудесная улыбка, детская, наивная, тёплая, и прежде, в прошлой жизни, доктор напропалую пользовался ею, как универсальным оружием. Потом перестал.
Алхимик ничего не сказал, но сделал в воздухе жест, приглашающий продолжать, и доктор был почти уверен, что под своим платком он улыбнулся — тоже. Что-то такое мелькнуло в красных зрачках…
— У меня больная, судя по симптомам — отравление. Белила, zinken. Тошнота, рвота, головная боль, — перечислил Ван Геделе.
Алхимик почти балетным движением повернулся к саквояжу — этот пируэт почему-то напомнил доктору герра Окасека, — запустил руку в недра, извлёк на свет божий коричневый пузырёк, опоясанный зелёной с белым лентой, и на раскрытой ладони протянул доктору — на.
«Он и правда совсем не говорит», — подумал Ван Геделе.
Доктор взял с ладони бутылочку, прижал к груди, поклонился благодарно и почтительно — и в ответ получил красноречивый словно бы выталкивающий жест. Перчатки у этого алхимика были, к слову, парижские, из самых дорогих.
— Спасибо, господин Рьен!
Доктор поклонился ещё раз и побежал по лестнице наверх. С полпути оглянулся — алхимик застёгивал свой саквояж и тоже поглядывал наверх, исподлобья.
«Вот кто бы это мог быть? — задумался Ван Геделе. — Наверное, Фишер?»
Лейб-медик Фишер был как раз подходящая тощая саранча и притом особа совершенно циничная.
Ван Геделе, мимо Хрущова с Осой, пробежал в караулку, прихватил саквояж и шляпу, быстрым глотком допил из кружки давно остывшую водку, так же залпом попрощался: