700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)

Немцы работали методично и уверенно, так, как работают люди, которым кажется, что времени у них в избытке. Без суеты, без резких движений, будто это не бой, а аккуратно расписанная процедура.
— Мессершмитты! «Сто десятые», — Поль увидел почти сразу и прохрипел в рацию, — Атакуем.
Тяжёлые, самодовольные, мессершмитты шли правее и ниже, плотными парами, прикрывая болтающиеся ещё ниже пикировщики и, судя по всему, не особенно ожидая, что кто-то решит вмешаться. Машины шли как хозяева неба — спокойно, основательно, с видом людей, которые уже всё для себя решили.
  
Поль не стал выдумывать. Он зашёл сверху, опустил нос и заставил свой толстолобый самолёт уйти в пологое пикирование. «Сто десятые» заметили его почти сразу и начали входить в вираж, пытаясь развернуться и встретить атаку.
Поль продолжал, не раздумывая. Он слегка откорректировал траекторию и тоже вошёл в вираж, закручивая самолёт всё теснее, словно пытался выжать из машины последнюю каплю совести. Зрение серело, мир терял краски и становился похож на старую газетную фотографию, но именно в эту серую, безликую пелену аккуратно, почти вежливо, вполз хвост серого «сто десятого».
Лицо Поля было сведено таким напряжением, что любая мимика исчезла, а мозг, укутанный ватой алкоголя и перегрузки, испытал редкое и вполне приличное чувство радости. «Сто десятый» не умел крутиться. Это было известно всем — кроме, по-видимому, самих «сто десятых». Самолёт был большим, быстрым, отлично вооружённым и уродливым, как банковский сейф с крыльями, и поворачивал он соответствующе — как авианосец, которому вдруг вздумалось развернуться в маленькой гавани без лоцмана.
Противник вошёл в поле зрения, затем, с достоинством падающего шкафа, вполз в коллиматорный прицел. Поль не спешил. Он затягивал вираж ещё сильнее, словно медленно завязывал узел, в который вот-вот кто-то должен был попасться. Он считал упреждение, терпел, давил и ждал — а потом, в самом конце этого представления, с чувством нажал на гашетку.
Четыре крыльевых пулемёта «Кёртиса» заговорили сразу. Они трещали яростно и с удовольствием, будто долго копили обиду на весь окружающий мир и наконец получили возможность высказаться. Поль целился в левый двигатель — и попал. Из мотогондолы хлынул чёрный дым, густой, как сливки в приличном ресторане, и плотный, как бархат на креслах для особо важных персон.
Он попытался добраться до пилота — промахнулся. Самолёт странно качнулся, линия огня сползла назад, нашла хвост «Мессершмитта» и аккуратно, без лишних вопросов, срезала тому один киль, словно плохой парикмахер с опасной бритвой и в дурном настроении.
Вражеский самолёт сорвался в пикирование, явно не согласовав это решение ни с пилотом, ни с инструкцией. «Сто десятый» дёрнулся, завалился на крыло и пошёл вниз, оставляя за собой чёрный след, похожий на подпись под собственным приговором.
Радости у Поля почему-то не случилось. Его вдруг вывернуло всем, что успело накопиться в желудке — кальвадосом, недопереваренным мясом и чем-то зелёным, что и само, по-видимому, уже не помнило, чем было до попания внутрь французского командира. В кабине резко запахло тухлятиной, и почти сразу в его самолёт ударило несколько раз. Не смертельно, но достаточно, чтобы мотор закашлялся, а воздух наполнился запахом горелого.
Поль выругался, дёрнул ручку и вывел машину из боя, заставив её уйти вниз. Прикрываемый ведомым, он заковылял прочь от крутившейся вокруг смертельной карусели. Они уходили, дымя и теряя высоту, и каждый метр прочь давался с усилием, как будто небо неохотно отпускало их из своих липких, горячих рук.
Лёха с Роже, отстав от Поля с ведомым, свалились прямо на вторую пару «сто десятых», и тяжёлые крупнокалиберные браунинги тут же дали о себе знать. Воздух вокруг стал плотным, злым, прошитым трассами. От «мессера» полетели куски обшивки.
Именно в этот момент сверху пришли они.
Пара «сто девятых» — узких, быстрых, стремительно смертельных — вошла в бой резко, как нож мясника в приготовленную к разделке тушу. Без предупреждений, без разведки, без всяких вступлений.
15 мая 1940. Небо над Ретелем, регион Шампань-Арденны, Франция.
В кабине «Кёртиса» Лёха боролся не столько с немцами, сколько с самолётом и с самим собой. Мир вокруг ещё не до конца собрался. Его тошнило, небо плыло в разные стороны, приборы норовили съехать в сторону, коллиматор дрожал и двоился, будто ему тоже было нехорошо. Противные педали нажимались ровно в противоположные стороны, ручка дрожала и старалась выпрыгнуть из пальцев.
Самолёт вёл себя безобразно. Он то чихал, то тормозил в высоком небе, то, наоборот, нёсся в вираж, как припадочный, то крутил какие-то кривые бочки, то вдруг шёл ровно, не желая поворачивать.
Лёха стиснул зубы, чтобы не расплескать содержимое по кабине, и заставил руки работать отдельно от головы. Руки, как оказалось, всё прекрасно помнили и не нуждались в руководящем воздействии головы.
Перегрузка наваливалась вязко, резко и тяжело.
И именно в этот момент в его бестолковке, совершенно некстати, закрутилась песенка. Глупая, липкая, откуда — он и сам не смог бы сказать.
— Над Парижем дымная завеса, а в берлоге сухо… озираясь, выползла из леса, банда Винни-Пуха…
В прицеле мелькнул серый хвост, наш герой дал короткую очередь, и песня оборвалась.
Немцы, трассы, смертельная свалка — а у него в голове радостно пел медвежонок с опилками.
Строчка пошла по кругу, подстраиваясь под виражи и рывки машины, новых слов почему-то не прибавлялось, иногда возвращаясь снова к началу, будто внутри пластинка заела на одном обороте:
— Что за непруха у Винни-Пуха!
Он резко вдохнул кислород, пытаясь вытряхнуть эту чушь, но песенка лишь притихла на секунду и тут же вернулась.
— Что за непруха у Винни-Пуха!
В этом оказалось что-то странно успокаивающее. Раз в голове опилки, значит, и нервничать не о чем. Лёха потянул ручку чуть на себя, ловя «сто десятый» в прицеле, и зло усмехнулся.
— В голове мои опилки, да, да, да… Если у кого сегодня и непруха, так это точно не у Винни-Пуха.
15 мая 1940. Небо над Ретелем, регион Шампань-Арденны, Франция.
Вернер Мёльдерс не любил импровизацию. Он предпочитал порядок, высоту, ясность и скорость. Но Франция в мае сорокового не оставляла выбора. Здесь всё происходило слишком быстро, чтобы раздумывать, и слишком медленно, чтобы не успеть испугаться.
Подходя к линии фронта, он увидел, как один из их тяжёлых «сто десятых» камнем пошёл вниз, разваливая строй и саму картину боя.
Чуть в стороне дымил французский истребитель, уходящий с поля боя под прикрытием своего ведомого. И дальше — ещё группа толстеньких «Кертисов». Наглых, упрямых, таких, которые почему-то не спешили умирать и не считали нужным отступать.
Вернер зашёл в атаку уверенно, с высоты, как он привык, аккуратно укладывая самолёт в пикирование на крутящуюся внизу свалку. Всё было рассчитано правильно.
И он промахнулся.
Он сжал зубы. Внизу мелькнула одна французская зелёная машина, потом вторая. Они работали парой — чётко, слитно, и это оказалось неожиданным. Французы. Вернер не знал, кто они, но летали они так, будто им было плевать на расчёты аэродинамики и учебники.
Самолёт француза вёл себя совершенно непредсказуемо, как пьяный, отметил краем сознания Вернер, переламывая полёт и вводя свой истребитель в вираж.
Француза раскачивало, бросало из стороны в сторону, он вваливался в виражи, вытворял какие-то непозволительные истребителю кульбиты. И при этом странным, почти оскорбительным образом снова и снова оказывался на хвосте у «сто десятого». Второй ведомый вёл себя ничуть не лучше, словно они соревновались, кто первым нарушит все правила сразу.
  
— Вот сволочь лягушачья!.. — пробормотал в кабине «мессершмитта» Вернер и начал строить новый заход.
Сегодняшний бой явно обещал быть длиннее, чем планировалось. И куда менее аккуратным.
 Глава 3