700 дней капитана Хренова. Оревуар, Париж! (СИ)

 Самый зверский способ протрезветь 
15 мая 1940. Небо над Ретелем, регион Шампань-Арденны, Франция.
Лёхе казалось, что он наконец-то пришёл в себя. Мир вокруг ещё временами вёл себя странно — тянулся, дробился, будто его прокручивали в замедленной съёмке, — но в целом стал заметно добрее и даже, как ни странно, располагающим к жизни.
  
Это ощущение было знакомым. Он уже проходил через такое.
Когда-то давно, в другой жизни, они умудрились напиться в учебной части ВДВ — после присяги и похода в увольнение. И на следующее утро они были подняты сержантами с тем особым выражением лиц, при котором становится ясно, что процесс воспитания дебильных и молодых организмов запущен. Их — вчерашних студентов, а ныне солдат Советской армии — молча построили и погнали бежать кросс. Те, кто падал или просто отставал, поднимались точными, экономными пинками сержантов и они снова бежали. К концу трёхкилометрового кросса пьяных не осталось вовсе. Зато начались отжимания. Потом приседания. Потом ещё одни отжимания. Потом они стали перемежаться и закончились снова кроссом. И лишь часа через три Лёха, уже абсолютно трезвый, уставший как собака, злой и искренне проклинающий собственную глупость, ввалился в казарму, ощущая к жизни ровно одно чувство — ярость.
Сейчас происходило почти то же самое. Алкогольные пары жестоко и безжалостно вымывались из головы чистым кислородом и перегрузками, оставляя после себя злость и острое, почти физическое желание растерзать этих поганых немцев, которые сорвали похмелье, обещавшее быть таким долгим, мягким и исключительно приятным.
— Зверский способ протрезветь… — подумал Лёха, вгоняя самолёт в вираж и чувствуя, как вместе с перегрузкой возвращается ясность. Но оказалось ненадолго.
Проклятые «мессеры» вели себя безобразно. Они размножались: один вдруг становился двумя. Потом тремя. Они лезли в прицел, кружились, накладывались друг на друга, расползались, как плохо высушенные фотографии. Крылья множились, хвосты двоились, и небо внезапно наполнилось серыми силуэтами, будто кто-то щедро рассыпал их пригоршнями.
— Во дают… — с искренним изумлением высказался Лёха. — Восемь стволов — и всё небо в попугаях… тьфу, в сто десятых.
Он моргнул. «Сто десятые» не исчезли.
Наш герой даже не стал зажмуривать один глаз, выровнял дыхание и заорал, не стесняясь эфира и собственных мыслей:
— Получите, гады!
Спорить с реальностью сегодня было бесполезно, и он снова нажал гашетки — если уж их так много, кто-нибудь да окажется настоящим. Пара его крупнокалиберных стволов заговорила разом, и небо на секунду превратилось в ярмарку — всё в разноцветных попугаях…
Лёха хмыкнул, проводив падающую вниз цель взглядом: сегодня удача явно была не на стороне аккуратных и серьёзных.
— Хули тут попадать-то! — процитировал байку из будущего наш уже почти трезвый герой.
Новые действующие лица свалились сверху — пара «сто девятых» вышла на сцену как обычно: резко, дерзко, внезапно и совершенно неожиданно. Если бы не дрожь в руках и лёгкая болтанка сознания, передающаяся на ручку управления и заставляющая самолёт «плясать», — ещё вопрос, куда бы и как бы они попали: всё происходило слишком быстро и слишком близко.
Лёха на своём толстолобом самолёте снова резко ушёл в вираж. Собственно, это было единственное, что ему оставалось. Его «Кёртис» не тянул вверх за «мессерами» и был несколько медленнее их в горизонте, да и перекладывался из правого в левый вираж медленнее.
Не намного — но в бою и этого хватало. И против «сто девятого» у Лёхи оставался один честный аргумент: крутить виражи над полем боя, балансируя на грани, угрожая в любой момент сорваться в пике и заодно посбивать к чёрту охраняемые ими «Юнкерсы».
Тем более что «Юнкерсы» свою адскую работу уже закончили и теперь тянулись к границе длинной, растянутой цепочкой, усталой и самодовольной, как люди, сделавшие грязное дело и спешащие домой.
И вот тут случилось странное.
К его удивлению, пара «сто девятых» не ушла вверх фирменной горкой, не стала набирать высоту и готовить следующий удар. Вместо этого немцы мастерски скользнули в вираж, мягко, почти красиво, стараясь разорвать их с Роже и посбивать поодиночке.
— А вот это уже нехорошо… — мелькнуло у Лёхи, когда небо вдруг стало тесным, а бой — по-настоящему злым.
15 мая 1940. Небо над Ретелем, регион Шампань-Арденны, Франция.
Вернер сделал то, что обычно оставлял на самый крайний случай.
Он принял бой на виражах.
Вряд-ли он сумел бы ответить, почему в эти десятые доли секунды он не рванул вверх, не стал разрывать дистанцию и заходить в новую атаку с высоты. Скорее всего на него так подействовал вид наглых и ловких французских самолетов. Он довернул застонавший от перегрузки самолёт и остался внизу — в этой грязной, тесной, нервной свалке, где небо переставало быть пространством и превращалось в арену.
— Второй, — коротко кинул он ведомому в рацию. — В круг.
Он потянул ручку, дал ногу и аккуратно уложил «сто девятый» в вираж, чувствуя, как машина сопротивляется, как скорость вдавливает его в сиденье и теряется в вираже быстрее, чем хотелось бы. Немецкий истребитель не очень любил такие игры. Он был создан для удара, для высоты, для резкого входа и столь же резкого выхода из пикирования. Но Вернер знал и чувствовал его достаточно хорошо, чтобы заставить вытворять и нелюбимые манёвры.
Карусель сомкнулась.
Вернер почувствовал, как секунды растягиваются и становятся вязкими. Каждая ошибка теперь стоила не позиции, а жизни. Он закручивал самолёт в вираж, терпел, ждал и старался поймать момент — когда француз переборщит, потеряет скорость и влезет в точный прицел производства «Карл-Цейс-Йенна».
Странное поведение французов задевало где-то край его сознания.
Тот шёл неровно. Рвано. Будто больной. И именно этим был опасен.
Ни одной чистой, предсказуемой дуги. Ни одного красивого движения. Самолёт француза то чуть проваливался, то вдруг неожиданно всплывал, то резко менял крен, почти срываясь в штопор, ломая расчёт упреждения. Прицел снова и снова проходил мимо, француз намеренно ускользал из него в последний момент.
— Чёрт… Зараза зеленая! — процедил Вернер.
— Второй — заход сверху, — доложил ведомый коротко, напряжённо.
Французы делали то же самое, что обычно делали они сами. Пытались разорвать пару, вытащить одного и добить поодиночке. Делали это нагло, без уважения к теории летательных аппаратов, к правилам, будто этих правил никогда и не существовало.
Он резко переложил свой самолёт из левого вираж в правый, пытаясь поймать «Кёртис» на выходе. На мгновение показалось — вот он, зелёный хвост, вот нужный угол… Вернер дал очередь из пулемётов.
В этот раз ему достался «сто девятый» из звена управления — новейший Е-3 с парой 20-мм пушек в плоскостях. Выглядел он грозно и стрелял убедительно, хотя и недолго. Но нравился он Вернеру даже меньше его старого, с четырьмя пулемётами. Залп у нового был серьёзный, только в виражах разнесённые массы напоминали о себе и самолёт начинал маневрировать с грацией хорошо воспитанного, но очень крупного бегемота.
И в тот же миг второй француз совершил какую-то несуразную фигуру и зашёл сверху, дав просвистевшую совсем рядом очередь. Трассы прошли достаточно близко, чтобы заставить Вернера инстинктивно пригнуться, хотя прекрасно знал, что это бессмысленно.
Карусель стала по-настоящему злой.
И именно тогда Вернер уверовал, что с этими французами что-то не так. Странным был сам их способ пилотирования.
  
Француз странно держался в виражах. То недотягивал ручку, то, наоборот, перетягивал, словно на мгновение терял чувство усилия. Самолёт то раскачивался, то неожиданно всплывал, ломая привычную траекторию. Крен выходил каким-то неровным, с мелкими, нервными коррекциями, будто пилот всё время чуть-чуть не попадал в собственные движения.
Так не летали ни новички, ни асы.