На золотом крыльце 5 (СИ)

Определенно, нужно было с этим вопросом что-то решать!
* * *
— Подрасслабился, — сказал Мих-Мих и швырнул в меня перчатки. — Закончил разминку? Теперь у тебя спарринги.
Я поймал их — одну за другой и принялся надевать, оглядываясь.
— Так нет же никого в зале! — кулачка была отличным способом сбросить напряжение, так что я сбегал сюда, пока Эля была на танцах или на своих семинарах по трансфигурации.
  
К нам какой-то титулованный кхазад из Железноводска приехал, вел двухнедельный спецкурс по академической трансфигурации, вот Кантемирова и не пропускала ни одного занятия. Я думаю — это специально из-за нее Ян Амосович этого херра пригласил. Херр Беркенбош хоть и картавил безбожно, но в предмете шарил будь здоров, даром, что сам — пустоцвет-геомант. У Эльки с ее синдромом отличницы просто не было шансов упустить такую возможность!
— У вас пятнадцать минут, — сказал Мих-Мих кому-то. — Я как раз схожу ведомость заполню. Смотрите, аккуратно.
Скрипнула и хлопнула дверь, и за моей спиной послышались шаги. Я обернулся и сказал.
— Офигеть.
— Здравствуй, сын, — Федор Иванович — в майке-борцовке, черных опричных штанах и каких-то странных мокасинах натягивал перчатки. — Ты, вроде как, в морду мне дать хотел…
— А откуда…
— Менталисты мы! — он обнажил белые зубы в улыбке, и я увидел, что в целом мой отец выглядит теперь гораздо свежее, чем несколько дней назад.
Не на двадцать пять лет, конечно, но на классные тридцать — вполне. Никакой черноты под глазами, аккуратная стрижка, приличная борода, подтянутое тело… Хотя, он, вроде, всегда был атлетом и бойцом что надо, судя по воспоминаниям, которые мне в башку транслировала Конская Голова.
— Вам Голова привет передавала, — я никак не мог определиться, как мне к нему обращаться. — Клялась в вечной любви к хозяину и мечтала о новом лошадином туловище, обязательно кобылячьем, благородных кровей.
— Кха-а-а! — цесаревич подавился смехом, а потом сказал: — Ты кулаком мне по роже заехать хотел или с ноги? Не то, чтобы я мечтал подставляться, но правила спарринга можно скорректировать.
Мне стало неловко. Все-таки бить батьку ногами по лицу — как-то неприлично. Одно дело — хороший удар кулаком справа в челюсть. Или — слева. Это благородно, это по-мужски. А другое — кедами в физиономию тыкать. Есть в этом что-то такое неинтересное и скучное.
— Три раунда по минуте на кулаках? — предложил я, хотя мне было чертовски стремно. Это ж не студенты из русской стенки, это — взрослый матерый мужик! Я видел, как он воюет — это ж страх Господень! — Ну, чтобы темпа движухи не терять. Можно и по две минуты, но я, если честно, уже успел задолбаться, буду потом ходить по рингу, как инвалид, высунув язык на плечо.
— Ну, давай — три по минуте… Если дело в движухе! — пожал плечами Федор Иванович. — Движуха — наше всё! Пошли в ринг.
Мы перелезли через канаты, цесаревич вдохнул — и сквозь эфир я увидел, как мана вливается ему в рот и нос. Странное зрелище!
— Sexaginta secundis comitem est, — буднично проговорил он, и в воздухе над нашими головами сформировался циферблат секундомера ровно на шестьдесят секунд. Увидев мой удивленный взгляд, он сказал: — Визуализация. Для менталиста — техника проще пареной репы. Научу потом. Бой!
И бросился в атаку!
Определенно — мой отец был не дурак подраться! Потрясающая скорость, отличная работа ногами, реакция — круче, чем у Мих-Миха! Несмотря на все мои серии и на взвинченный темп — он в этом раунде уверенно держал первенство. А все — из-за этой удивительной подвижности! Хрен попадешь!
«Борис-хрен-попадешь» - почему-то всплыло в голове, и я пропустил крепкий удар в скулу. На сей раз Королев подсунулся не вовремя, я ведь почти раскусил цесаревича! Что-то в его манере боя было слегка странное, какой-то изъян, который вполне мог привести меня к исполнению детского желания — дать папаше в морду!
— ВРЕМЯ! — грубым голосом сказал будильник, и мы отпрянули друг от друга.
— Лезешь на рожон, — констатировал Федор Иванович после того, как завел будильник на две минуты перерыва. — Ставишь все на атаку. Опрометчиво! Береженого Бог бережет…
— Береженого Бог бережет, а казака сабля стережет, — парировал я, и тут у меня в голове стрикнуло: я понял, что не так было с отцовской манерой ведения боя! Но виду не подал, а сказал уверенно: — В следующем раунде посмотрим. Исходя из моего небольшого опыта — если целую минуту непрерывно бить человека, ему становится очень плохо. Поэтому ставка на одну длинную атаку чаще всего оправдана, главное — держать темп и не выдохнуться раньше времени. Кстати! У нас тут чемпионат по русской стенке накрылся… Из-за вашей политики…
— Из-за НАШЕЙ политики, — перебил меня отец. — Привыкай смотреть на вещи под таким углом. Тебе не удастся отсидеться, может быть — не сейчас, но спустя время придется разделить груз ответственности…
— Я согласен лет через пятнадцать-двадцать стать наместником Ингрии, — тут же выпалил я, офигевая от собственной наглости. — Но подучиться надо, поднатореть в бизнесе, пообщаться с народом, вообще — врубиться в жизнь. Раз такое дело — придется, наверное, заочно в Северо-Западный институт управления поступать после колледжа.
— Почему — заочно? — поинтересовался он.
— Потому что мы с Элькой бизнес открываем, — пояснил я. — Книжное ателье!
— Какое-какое ателье?..
— ВРЕ-Е-Е-Е-ЕМЯ-А-А-А! — высоким женским контральто пропел будильник.
Мы разошлись в разные углы ринга и замерли.
— Готов? — спросил отец.
— Поехали! — кивнул я и ринулся вперед.
Мне нужен был клинч! Я не привык к ближней дистанции, но он не был готов к этому еще сильнее. Царевич по праву мог считаться отличным воином и очень хорошим фехтовальщиком, и вот в этом и заключалась его проблема! Он не привык драться без оружия, он фехтовал своими кулаками, как будто это были две короткие рапиры или — стилеты. И точка фокуса у него всегда находилась чуть впереди, как будто на острие клинка, а не у костяшек пальцев!
Я поймал крепкий удар по ребрам и еще один — в ухо, аж в голове зазвенело, но потом — поднырнул под руку, прошел в самую душу, оказался близко-близко к царевичу, и, чуть приподнявшись на носочках, влепил ему апперкот в бороду!
— Клац! — рот Федора Ивановича с шумом захлопнулся, он пошатнулся и сделал несколько шагов назад, явно находясь в состоянии нокдауна.
А потом восстановил равновесие, уперся руками в колени и сплюнул кровь на ринг.
— Шабака, — проговорил он, мотая головой. — Я прикушил яжык!
— Блин! — расстроился я. — Третьего раунда не будет?
— Ну ты пших, шынок! — снова сплюнул Поликлиников. — Дай желье, оно в шумке!
А я просто подошел к нему, снимая на ходу перчатки, взял за предплечье — и качнул ему немного жизненной энергии.
— Опа! — сказал он и посмотрел мне прямо в глаза.
Зрачки его были расширены, на лице застыло выражение искреннего изумления.
— Не мана? Жизнь? Мне? — Федор Иванович прищурился.
— Вы ж отец мой, — пожал плечами я, стараясь делать бравый вид. — Получше многих, между прочим. Я ж понимаю. Не совсем ведь дурак, хотя местами и обидно было, и злость одолевала. Я и сейчас бешусь, но толку-то с этого? Тем более — вам, наверное, нужно будет делать официальное заявление. С прокушенным языком — неудобно.
— Какое заявление? — он вылез из ринга, сходил за бумажными полотенцами в тренерскую, вернулся и вытер кровь.
И заработал этим тысячу очков в моем личном рейтинге. Нормальный дядька мой отец! С пониманием! А что вивисекцией людей пользует — так это, наверное, издержки профессии. Цесаревич — очень нервная работа.
  
— Ну, перед Госдумой, когда они петицию подадут… — я пошел попить водички, пытаясь выставить все так, будто сказал это так, между делом.
— Петицию, значит?
— Ага. О произволе магов и повсеместном создании добровольных народных дружин, — я снова присосался к бутылке