Башни Латераны 4 (СИ)

— Помоги, — сказал он. — Нужно открыть.
Беатриче подошла, встала рядом. Вдвоём они ухватились за край саркофага и потянули. Камень заскрежетал по камню — звук, от которого сводило зубы. Саркофаг выехал из ниши на две ладони, потом на три.
— Крышка тяжёлая, — сказал Лео. — Давай вместе.
Они упёрлись ладонями в край крышки и сдвинули её в сторону. Внутри было темно. Беатриче наклонилась, заглядывая внутрь.
  
— Он же пустой? — сказала она, выпрямляясь.
Лео ударил.
Нож вошёл легко — между рёбер, чуть левее позвоночника. Туда, где сердце. Он знал, куда бить. Он проделывал это не в первый раз и знал, как лезвие скользит между костями, если угол правильный.
Она дёрнулась. Попыталась обернуться. Её рука метнулась к перевязи с ножами, но пальцы только скребнули по коже — сил уже не хватило.
Лео провернул нож.
Она осела на край саркофага. Изо рта вырвался хрип — не крик, не слово. Просто воздух, выходящий из лёгких. Её глаза были открыты, и в них не было ни страха, ни боли. Только удивление. Искреннее, почти детское удивление.
Она смотрела на него. Губы шевельнулись — может, хотела что-то сказать. Но кровь уже заливала горло, и вместо слов вышло только бульканье.
Потом её глаза остекленели.
Она была лёгкой. Легче, чем должна быть девушка её роста. Он поднял тело, перевалил через край саркофага. Уложил на дно — руки вдоль тела, ноги прямо. Крышка встала на место с глухим стуком. Саркофаг вошёл в нишу — камень по камню, скрежет, тишина.
Он постоял рядом с саркофагом. Вздохнул.
— Не было у нее никакой татуировки, — сказал Лео тихо: — она скорее сдохла бы, чем позволила на себе знак рабыни начертать. Я уже знал, что ты — не она. Все чего я хотел узнать — человек ли ты или что-то другое. Так вот… человек не может заставить татуировку появится там, где ее только что не было. Когда вчера ты метнула нож — я среагировал как всегда — выставлением воздушной сферы, у меня круг на подкладке рубахи начерчен. Но твой нож пробил защиту. Беатриче так не умела. Ты слишком старалась. Прежняя Беатриче не была такой хорошей, такой понимающей, владеющей любой магией и умеющей все на свете. Я не знаю кто ты такая, но это уже не важно. Прощай, ненастоящая Беа. Жаль что я потратил на тебя время…
  
Глава 4
 
Колокола Святого Престола звонили к полуденной молитве. Их голоса плыли над черепичными крышами, над куполами сорока храмов, над шпилями, что пронзали небо как каменные молитвы. Альберио — сердце веры, город-чудо, место, где Триада явила себя людям тысячи лет назад.
По крайней мере, так было написано в древних священных текстах, так утверждали ученые авторитеты, так учили в школах и академиях и такова была официальная позиция Святой Церкви.
Томмазо Верди, Квестор Примус Священной Инквизиции, знал этот город слишком хорошо, чтобы верить в чудеса. Он видел, как под мраморными плитами текут сточные воды. Видел, как в тени золотых алтарей заключаются сделки, от которых отшатнулся бы любой честный вор. Видел, как кардиналы улыбаются друг другу на литургии, а потом пишут доносы в личную канцелярию Патриарха, как они предаются похоти и разврату, как объедаются деликатесами и упиваются вином, как нарушают каждую из Двенадцати Заповедей.
Альберио был красив. Альберио был свят. И Альберио был гнилым насквозь. Была бы его воля он бы обязательно прошелся по этому городу каленым железом, выжигая гниль и гнусь из рядов Святой Церкви, вырывая сорняки и отделяя зерна от плевел… и именно поэтому никто и никогда не даст ему такой власти. На таком уровне упоминание Заповедей воспринимается всеми окружающими как несмешная шутка, потому что это город Святого Престола, столица всех верующих мира, город Патриарха. Здесь не говорят о Заповедях или о том, как быть духовно чистым и истинно верующим, здесь решаются судьбы мира. Это — политика. А в политике нет места таким как он. Таких как Томмазо Верди называют опасными фанатиками и стараются держать поближе — не как друзей, а как опасных псов, за которыми нужен глаз да глаз. Он усмехнулся своим мыслям. Сколько времени прошло с той поры как он самолично возглавлял центурию Братьев по Вере, преследуя ведьм и демонических приспешников по всему континенту?
Он шёл по галерее Святого Амвросия — своему любимому месту во всём городе. Мраморные колонны, тёплые от солнца, увитые плющом. Пол из полированного травертина, в котором отражалось небо. Фрески на сводчатом потолке — святой Амвросий изгоняет демонов, святой Амвросий исцеляет прокажённых, святой Амвросий возносится в золотом сиянии. Фрески писал Маэстро Лоренцетти двести лет назад, и краски до сих пор горели так, словно их нанесли вчера.
Между колоннами открывался вид на город. Внизу, за балюстрадой, лежал Альберио как на ладони: лабиринт улочек, площади с фонтанами, дворцы знати, приюты для паломников, бесконечные церкви, церкви, церкви. А над всем этим — громада Патриаршего дворца, белого как сахар, с куполом, покрытым золотом. Говорили, что в ясный день этот купол виден за сорок миль.
Томмазо остановился у балюстрады, положил ладонь на тёплый камень. Где-то внизу шла процессия — монахи в коричневых рясах несли статую Святой Агаты, покровительницы Альберио. За ними тянулась толпа паломников, пели хоралы. До галереи долетали только обрывки — «…славься, славься, во веки веков…»
— Квестор Примус!
Он обернулся. К нему приближался молодой священник в белой рясе с золотой вышивкой — личный секретарь кого-то из влиятельных. Томмазо поморщился, эта манера молодых делать из рясы, предмета изначально предельно функционального и подчёркивавшего равенство всех перед Богом — предмет роскоши… это его раздражало. Ряса из белого шелка с позолотой, дорогие благовония, выщипанные брови и умащенная маслами тонзура на голове — разве это надлежащий вид для священника? Мысленно он представил этого щеголя у себя в центурии и улыбнулся. Так добродушно как только мог.
— Квестор Примус Верди, — священник поклонился ровно настолько, насколько требовал этикет. Ни больше, ни меньше. — Его Преосвященство кардинал Морозини передаёт вам приглашение на вечернюю трапезу.
— Передайте Его Преосвященству мою благодарность, — ответил Томмазо. — К сожалению, сегодня я занят.
— Его Преосвященство будет огорчён.
— Его Преосвященство переживёт.
Секретарь чуть дёрнул щекой — единственный признак раздражения. Поклонился снова и ушёл, чеканя шаг по мрамору. Томмазо проводил его взглядом. Морозини не отступится. Год назад кардинал пытался перетянуть его в свою фракцию — обещал место в Совете Бдящих, влияние, близость к Патриарху. Томмазо отказался. С тех пор приглашения приходили каждую неделю, как напоминание: предложение всё ещё в силе. И как угроза: отказываться вечно не получится. Альберио, Святой Город, город политики и интриг.
Он пошёл дальше по галерее. Навстречу попался епископ Ровиго — тучный, краснолицый, в рясе из дорогой шерсти. Епископ кивнул, Томмазо кивнул в ответ. Они не любили друг друга: три года назад Томмазо вёл дело о растлении послушников в приходе Ровиго. Виновных нашли, осудили, но епископ затаил злобу — считал, что его опозорили публично.
За епископом шли двое монахов в серых рясах — из Ордена Книжников, хранителей библиотек. Эти смотрели на Томмазо иначе: с почтением, но и с опаской. Инквизицию не любил никто. Боялись — да. Уважали — иногда, хотя больше все же боялись. Но не любили.
Галерея вывела его к лестнице, ведущей вниз, во внутренний двор Коллегии. Здесь было людно: монахи в чёрном, священники в белом, инквизиторы в сером, секретари в коричневом, послушники в некрашеном холсте. Все куда-то шли, все что-то несли, все с кем-то шептались.
  
У фонтана в центре двора — мраморный ангел лил воду из кувшина в бассейн — сидела группа студентов. Молодые, лет по семнадцать-восемнадцать. Будущие инквизиторы, если доживут до выпуска. Один из них заметил Томмазо и толкнул соседа локтем. Зашептались.