Башни Латераны 4 (СИ)

— Значит и в этом теперь будет. — неуклюже шутит Лео.
— Леонардо, что ты такое говоришь! — всплескивает руками Себастьян: — а ты знаешь, что она с теми, кто ей надоел делает⁈
— А это точно слухи. — говорит Лео: — люди вечно все преувеличивают, и не надо про Маттео, Маттео сам напросился, и она с ним не спала. И вообще я занят сейчас, Себастьян, отцепись уже.
— Ой-ой, ничего ты не понимаешь, мальчик мой… — горестно качает головой Себастьян: — съест она тебя, съест, прожует, только косточки на зубах хрустнул и выплюнет. Клянусь Пресвятой Триадой, ты хороший мальчик, была бы у меня еще одна дочка на выданье, я бы за тебя сосватал, пусть про тебя и говорят на улицах что ты головорез, но я же вижу, что у тебя сердце доброе.
  
— Прямо уж доброе? — поднял бровь Лео.
— Еще какое, — расплывается в улыбке Себастьян: — я точно знаю. Слушай, я чего тебя остановил… ну помимо того, что о твоих делах сердечных беспокоюсь. Кстати! — он поднимает вверх толстый палец: — у семьи Молинари, что сразу за городом живет — дочка на выданье. Красавица, глаз не отвести, глупенькая что просто прелесть. Сам бы женился. Правда уже с сыном… но это потому, что глупенькая как раз. А что? Зачем тебе умная? От умных женщин одна головная боль, вот как от моей… послушай старика, мальчик и выбери себе глупенькую и красивую. Приданного там маловато, мельница и дом, но зато ты сразу член семьи Молинари! Знакомства и все такое…
— Мне идти пора. — говорит Лео, глядя на дверь, за которой скрылась Беатриче.
— Ладно, ладно. Хорошо. Не хочешь — не надо. — покладисто поднимает ладони вверх Себастьян: — не буду тебя упрашивать. Вот только если она и правда такая глупенькая, то кто-то обязательно это заметит, заметит и уведет ее первым! Давай смотрины организуем? А у них там за городом места такие что зятек, который за себя постоять может, да семью защитить — в самый раз будет.
Лео смотрит на Себастьяна. Прямо сейчас его волнует Беатриче, его волнует возможный розыск со стороны Святой Инквизиции, его волнует то, что ему Али Алхимик денег должен, а ему из города бежать нужно. И несмотря на это он все равно удивляется пронырливости Себастьяна. Вот если бы Тави такой была — цены ей не было бы! Но нет, она бледная немочь и жить не хочет. Себастьяну уже шестой десяток идет, а он живет и жизни радуется, еще и проворачивает схемы чтобы его женить на какой-то девушке из деревни у которой уже сын есть — чтобы семье позора не было, и чтобы у них на мельнице там сразу и батрак появился и охранник и все на свете. Бесплатно, потому что мельницу и дом он все равно продать не сможет, будет там работать пока отец с матерью не помрут… а там уже поздно будет.
— Иногда ты меня удивляешь. — говорит Лео: — ладно, я пошел. Вернусь к вечеру. И… скорее всего съеду скоро, имей в виду. Можешь пока меня рассчитать.
— Что? Но… погоди, Леонардо! Мой мальчик! Ты что обиделся? Да не буду я тебя сватать, чума им всем на головы! — всплескивает руками хозяин таверны, но Лео уже выходит за дверь.
На улице его ждет Беатриче, прислонившаяся к стене, увидев его она выпрямляется.
— Чего он хотел? — спрашивает она и прокручивает среди пальцев свой нож.
— Сватал меня. — честно отвечает Лео: — за какую-то девушку уже с ребёнком и мельницей. Всегда хотел быть мельником.
— Правда, что ли? — удивленно смотрит она на него.
— Угу. А чего? Я ж сын плотника, а не виконт как Альвизе, да будет ему земля пухом. — отвечает Лео: — мельник это тебе не плотник. Это постоянный кусок своего хлеба. Крепкий заработок, сытный стол, дети одеты-обуты, только налоги плати в казну и все.
— Леонард Штилл — мельник. — говорит Беатриче, шагая рядом: — с ума сойти. Самый настоящий мельник. В муке, белый весь, достает кошелечек, а в нем даже деньги белые от муки. И девушки что с тобой целоваться будут — поседеют от муки. Куда мы идем?
— На кладбище. — отвечает он.
Они шли через Нижний город, мимо знакомых переулков с их вечной грязью и запахом помоев. Утренний Тарг просыпался медленно, нехотя — торговки раскладывали товар на лотках, мальчишки-подмастерья тащили корзины с хлебом, где-то орал осёл, не желая тянуть телегу.
Лео вёл её короткой дорогой, через Соляной ряд, где воздух был густым от запаха рыбы и морской соли. Потом свернул на Медную улицу — здесь уже было почище, булыжники мостовой лежали ровнее, а дома стояли в два этажа, с настоящими стеклянными окнами, не затянутыми бычьим пузырём.
Беатриче шла рядом, молча. Иногда оглядывалась, словно узнавая места. Или, делая вид, что узнаёт.
За Медной улицей начинался подъём — дорога шла в гору, к Среднему городу. Здесь дома становились выше, а люди — чище. Лавочники в белых передниках, служанки с корзинами, стражники в начищенных нагрудниках. Никто не обращал на них внимания — двое в дорожной одежде, с оружием на поясах. Обычное дело для Тарга.
Они миновали площадь Трёх Фонтанов — один фонтан давно не работал, второй плевался ржавой водой, третий облюбовали голуби. Свернули на улицу Ткачей, потом на Кожевенную, потом через арку старых ворот — туда, где Средний город переходил в Верхний.
Здесь уже пахло по-другому. Не рыбой, не потом, не гнилью каналов. Здесь пахло деньгами — свежей выпечкой из дорогих пекарен, духами, цветами из садов за высокими стенами. Мостовая была выложена светлым камнем, а на углах стояли фонари с масляными лампами.
Кладбище начиналось за церковью Святого Эразма — массивной громадой серого камня с колокольней, уходящей в небо. Лео обошёл церковь слева, по узкой тропинке между стеной и живой изгородью.
Сначала — обычные могилы. Деревянные кресты, холмики земли, кое-где — каменные плиты с полустёршимися именами. Это для тех, кто мог позволить себе место на поверхности, а не в Катакомбах, где штабелями лежали кости бедняков.
Дальше — богаче. Кресты стали каменными, появились оградки из кованого железа, надгробия с резьбой и позолотой. Ангелы с отбитыми носами, плакальщицы со сложенными руками, черепа с крыльями — мода на украшения менялась, но мёртвым было всё равно.
А потом — усыпальницы.
Они стояли на холме, в самой старой части кладбища, под сенью древних дубов. Маленькие каменные домики с железными дверями, с гербами над входом, с витражными окнами, давно потускневшими от времени. Мраморные саркофаги виднелись сквозь решётки — белые, серые, розовые, с высеченными именами и датами. Здесь лежали те, чьи предки основали Тарг. Те, чьи потомки до сих пор сидели в городском совете и решали, сколько будет стоить соль и кого повесят на этой неделе.
Лео остановился у одной из усыпальниц — небольшой, скромной по местным меркам. Серый камень, железная дверь с простым замком, никаких ангелов и черепов. Только герб над входом — скрещенные мечи и рыцарский шлем на щите.
— Усыпальница рода де Маркетти. — сказал он: — я обещал Альвизе что если что-то пойдет не так, то я передам медальон его предкам. Пройдем внутрь. — и они прошли внутрь.
Внутри было холодно и пахло камнем, пылью и чем-то сладковатым — то ли старыми цветами, то ли тленом. Свет едва проникал сквозь узкие окна под потолком, затянутые паутиной и грязью. Глаза привыкали медленно.
Усыпальница была невелика — шагов десять в длину, пять в ширину. Стены из тёсаного камня, потемневшего от времени. В нишах по обе стороны — саркофаги, выдвинутые наполовину или задвинутые до упора. Некоторые были украшены резьбой: гербы, даты, имена. Другие — просто гладкие каменные ящики, безымянные и забытые.
  
В дальнем конце — ступени, ведущие вниз. Там, в глубине, лежали те, кто умер давно. Первые де Маркетти, основатели рода. Альвизе рассказывал об этом как-то ночью, после третьей бутылки вина. Говорил, что его прапрадед был пиратом, а прапрабабка — шлюхой из портового борделя. И что герб они нарисовали сами, потому что денег на геральдиста не было.
Лео прошёл вдоль стены, касаясь пальцами холодного камня. Остановился у одной из ниш — той, где саркофаг был задвинут не до конца.