Вне сценария: Чужой канон (СИ)

— Один, — сказал я продавцу, выуживая из кармана мятые доллары. — One… this. Hot-dog.
Продавец, мужик лет пятидесяти с лицом, похожим на сушеный инжир, и руками, которые, казалось, были сделаны из дубленой кожи, окинул меня коротким взглядом. Он не смотрел на мои босые ноги или грязную куртку. Он замер, глядя на мои оббитые костяшки и тот самый «стеклянный» взгляд, который бывает только у тех, кто видел слишком много прилетов и чей дом когда-то превратился в строительную пыль.
  
— Подрался, юнак? — вдруг выдал он на странном, но абсолютно понятном языке. — Или это тебя жизнь так пожевала?
Я замер с протянутой купюрой. Это был не русский, слова были жестче, гортаннее, но корни впивались в мозг как родные. Серб. Настоящий, старой закалки.
— Ты… понимаешь? — я перешел на русский, чувствуя, как с плеч внезапно спадает тонна веса. Просто от звука знакомых букв.
Мужик усмехнулся, ловко подцепил сосиску щипцами и бросил её на булку.
— Брат брата поймет, — ответил он, мешая сербский с русским. — Я тут тридцать лет сосисками торгую, навидался всяких. Но у тебя на лбу написано: «Ищу, куда приткнуться». Из наших? Из бывших?
— Вроде того, — я взял хот-дог. Он был обжигающе горячим. — Давно здесь?
— С девяностых. Когда у нас там всё полыхнуло, я сюда и приплыл. Думал, тут рай, а тут — Адская Кухня. Иронично, да? — он плеснул мне горчицы сверх меры. — Ешь, парень. Тебе масса нужна, а то вон — одни жилы да злость остались. Как звать-то?
— Влад.
— Драган, — он протянул мне огромную, жесткую ладонь. — Слушай, Влад. Если надо будет где просто посидеть, чтобы в спину не смотрели — заходи. У меня тут по вечерам иногда свои собираются. Без пафоса, без копов. Просто подышать.
Я пожал ему руку. Его ладонь была как дерево, но он не отпрянул, почувствовав мою силу. Наоборот, кивнул, будто подтвердил свою догадку.
— Драган, — я откусил добрую половину хот-дога. — Спасибо. За булку и за слова.
— Пустяки. Мы, славяне, в этом городе как сорняки между плит. Нас топчут, а мы всё равно растем. Главное — не давать им себя выкорчевать.
Я отошел от фургона, чувствуя, как горячая еда падает в желудок, возвращая ясность мыслей. В этом огромном, мерзком октябрьском Нью-Йорке внезапно стало на одну точку тепла больше. Мэтт учил меня быть тенью, Барни учил меня прятаться, а этот старый серб просто напомнил, что я не единственный, кто принес сюда обломки своей старой жизни.
Я жевал этот чертов хот-дог, шел к метро и впервые за долгое время не чувствовал себя чужаком..
  
Глава 7. НеСупергерой
 
Подвал встретил привычной сыростью. Потолок висел низко, лампочка под ним моргала, будто тоже была с похмелья. Матрас на полу, пара ящиков вместо стола, старый армейский плед — вот и весь мой люкс. Дом, черт возьми. Единственное место, где я мог не дышать в полсилы.
Я сел на край матраса и опустил ноги на бетон. Пол был ледяной, и это было отлично. Хоть что-то сегодня работало как надо, остужая гудящие ступни. Встал, подошел к раковине с треснувшим зеркалом. Плеснул в лицо холодной водой. Из отражения на меня смотрел тип с красными глазами и лицом человека, который слишком много видел, но так нихрена и не понял.
Сверху донесся грохот — Барни уже открыл заведение и вовсю орал, призывая меня к порядку. Пора идти драить этот мир, пока он не решил додраить меня.
— Влаааад! — голос старика пробивал бетонное перекрытие без всякой суперсилы. — Ты где там, мать твою?! Кеги! Пивные кеги!
Я вздохнул и поморщился. Опять эти железные бочки. Всегда, блин, эти кеги.
Поднимаясь по лестнице, я в который раз пытался по звукам угадать, чего именно он от меня хочет на этот раз. Английский до сих пор был для меня как густая каша: отдельные слова вылавливаешь, а смысл достраиваешь по интонации и жестам, как сапер, идущий по чужим следам.
— Иду… иду… — пробормотал я под нос, надеясь, что произношение не совсем позорное.
Барни стоял за стойкой и размахивал руками, будто дирижировал оркестром из пустых бутылок. Вид у него был такой, словно у него в баре только что объявили сухой закон.
— В подвал. Два кега наверх. Осторожно! Только не как в прошлый раз, понял?!
«Прошлый раз» — это когда я один кег случайно выронил, и он ушел в пол на полметра, а второй, пытаясь поймать, приложил об стену так, что из дырки потом неделю дуло. Мелочи, на мой взгляд, но Барни тогда чуть инфаркт не схватил.
Я просто кивнул. Кивок — это вообще универсальный язык любого мигранта. Сэкономил слова — сохранил энергию.
Вообще, Барни был мужик правильный. Орал, ругался на чем свет стоит, но злой он был только на этот гребаный мир, а не на людей. По вечерам, когда последние забулдыги расползались по домам, он доставал гитару — старую, поцарапанную, с облезлым лаком. Играл блюз: медленный, грязный, такой, от которого внутри что-то скрипит и тянет.
Иногда я смотрел на него и думал, что ему бы наш русский рок. Вот прямо поставить ему ДДТ — пусть Юра Шевчук орет про осень и войну, Барни бы оценил этот надрыв. Или «Короля и Шута» — зашло бы на ура, особенно вся эта их кладбищенская романтика, под местный-то контингент. «Кино», «Алиса»… Да даже «Гражданская Оборона», чтоб окончательно добить остатки здравого смысла.
Но здесь был только блюз. И он тоже работал. В нем была та же безнадега и та же попытка из этой безнадеги выкарабкаться.
Я спустился в погреб. Темно, пахнет плесенью и холодным металлом. Два полных кега стояли в углу. Для нормального человека — грыжа и сорванная спина. Для меня сейчас, когда заряд на нуле — просто неприятная тяжесть.
Барни мазнул пальцем в сторону двери.
— Влад. В подсобку. Живо.
Интонация была не та. Не «тащи кеги», не «пол помой» и даже не привычное «кто опять забил унитаз». Голос был сухим и деловым.
Подсобка у Барни напоминала кладбище вещей, которые когда-то «могли пригодиться». Пирамиды ящиков с треснутыми бутылками, мешки с какой-то крупой, старый сейф, переживший пару рейдов и один развод. Пахло пылью, старой бумагой и пережаренным маслом — время здесь застряло где-то в восьмидесятых.
Старик закрыл дверь, присел на шаткий ящик и выудил конверт. Помятый, коричневый, с жирным пятном — то ли от бургера, то ли от самой жизни. Он положил его на край стола, но руку не убрал. Посмотрел на меня в упор.
— Слушай, пацан. У меня есть один знакомый. Серьезный тип из правительства. Мы вместе служили, и он задолжал мне. Крепко задолжал.
Я понял едва ли треть слов, но сочетания «серьезный» и «правительство» хватило, чтобы внутри всё подобралось.
— Оказалось, — Барни хмыкнул, — иметь человека в должниках куда полезнее, чем пачку баксов на счету.
Он наконец подтолкнул конверт ко мне.
— Это ты. На бумаге.
Я смотрел на коричневую бумагу как на неразорвавшуюся мину. В мире, где я видел, как рушатся целые города, всё решала вот эта хрень. Бумажка — пропуск в мир живых. Без нее ты просто системная ошибка.
— Документы? — тупо переспросил я.
— Они самые. ID, номер соцстраха… Добро пожаловать в Америку, придурок, — он усмехнулся, но как-то по-отечески, без злобы.
Я взял конверт. Он был почти невесомым, но в руках ощущался как пудовая гиря.
— Есть одна проблема, — добавил Барни, и я сразу напрягся. — Твое имя. Владислав — это слишком длинно. Копы здесь не читают, они угадывают. Им нужно что-то короткое, что влезет в их пустую башку с первого раза.
Он начал загибать пальцы, перебирая варианты:
— Ник — нет, звучит как бармен-неудачник. Виктор — слишком пафосно, плохая примета. Алекс — каждый второй тут Алекс, скука смертная.
  
Я молчал. Имя — это же не просто звук. Оно либо липнет к тебе, либо нет. Я вспомнил те ночи, когда сидел на ржавой арматуре в доках и просто смотрел на огни города. Не вмешивался, не лез на рожон. Просто наблюдал. Запоминал.
— Уотчер (Наблюдатель), — сказал я тихо. Слово вышло сухим и жестким, как щелчок предохранителя.