Вне сценария: Чужой канон (СИ)

Барни прищурился, пробуя слово на языке:
— Уотчер?
— Ви Уотчер. — Я ткнул пальцем в конверт. — Моё имя теперь… Ви Уотчер.
Старик перекатал имя во рту, как порцию дешевого виски.
— Уотчер… Ви Уотчер… Хм. Звучит как название охранной фирмы. «Ви Уотчер — мы видим всё».
Он вдруг расхохотался, ударив себя по колену.
— А мне нравится! Коротко, зло и удобно орать, когда всё полетит к чертям.
  
Я пожал плечами.
— Лучше, чем «нелегальный никто».
— В точку, — Барни посерьезнел и поднялся с ящика. — Без бумажки ты мусор. С бумажкой — личность. Ну что, готов стать человеком, Уотчер?
Я сжал конверт. В груди стало странно пусто и одновременно… легче.
— Да. Погнали вершить дела.
Документы я изучал уже внизу, сидя на своей продавленной койке под гудящей трубой отопления. Хорошая работа. Даже слишком. Пластик, правда, чуть мягче оригинала, и ламинация будто наносилась в спешке — не для туристов делали, для выживания. Такую липу не проверяют глазами, ее бьют по базе. Надеюсь, «правительственный друг» Барни реально подшаманил в системе.
— Липа… — выдохнул я. Но качественная.
Я поднялся наверх. Барни как раз костерил пустые кеги, обвиняя их во всех грехах Нью-Йорка.
— Барни. Мне нужны деньги.
Он даже не обернулся.
— На кой хрен, балбес?
Слово прилетело внезапно — родное, жесткое, как подзатыльник от старшего брата.
— На фото. В парикмахерскую надо.
Старик обернулся, смерил меня взглядом и закатил глаза.
— Иисусе… Ты выглядишь как бездомный викинг, который проиграл войну и три недели пролежал в канаве.
Я провел рукой по бороде. Она и правда жила своей жизнью, превращая меня в лесного черта. В зеркале за стойкой отражался тип, которому скорее доверят заточку в бок, чем паспорт.
Барни полез под кассу, выгреб горсть мятых купюр и сунул мне в ладонь.
— Хватит на всё. И слушай меня, балбес. Если вздумаешь возвращать — я тебе лично нос сломаю.
Я моргнул, пытаясь возразить:
— Но… долг…
— Никаких долгов. Ты здесь работаешь, и точка. Мне плевать, Терминатор ты на стероидах или чёрт из табакерки. В этом баре ты — семья. А семья за обед не платит. Вали давай, и не пугай мирных граждан своим видом.
Я вышел на улицу с деньгами в кармане и странным жжением в груди. Это не была благодарность. Это было что-то куда опаснее — привязанность.
Барбершоп
Вывеска была, мягко говоря, подозрительной. «IRON & BLADE — Клуб для джентльменов». На витрине красовался череп с лихими усами и скрещенные опасные бритвы. Внизу мелкая приписка: «Виски включен».
Я замер перед дверью. Так, спокойно. Это Нью-Йорк. Здесь даже стрижка — это, видимо, какой-то ритуал с алкоголем и холодным оружием. Я толкнул дверь.
Внутри пахло дорогим табаком, кожей и спиртом. Из колонок негромко тянул какой-то тяжелый гитарный перебор. Парень за стойкой — весь в татуировках, будто его разрисовывали в темноте — поднял взгляд от журнала.
— Желаете привести себя в божеский вид или просто решили спрятаться от дождя? — спросил он, оглядывая мою куртку.
— Стрижка. И бороду… уберите это всё, — я неопределенно махнул рукой у лица.
Он усмехнулся, указывая на массивное кожаное кресло.
— Садись, викинг. Сейчас сделаем из тебя человека. Виски?
Я посмотрел на свои руки. Если я сейчас выпью на пустой желудок со своей скоростью метаболизма, я либо разнесу это кресло, либо засну до следующего года.
— Нет. Просто стриги.
Мастер кивнул и развернул бритву. Сталь блеснула в свете ламп. Я закрыл глаза, чувствуя, как холодное лезвие касается кожи. Контроль. Главное — не дернуться, когда он начнет брить шею. А то барберу придется покупать новые инструменты вместо сломанных об мою шею
Когда всё закончилось, я посмотрел в зеркало.
Чужой.
Но нормальный.
Фотоателье было крошечным, стерильно-белым и насквозь пропахшим химией. Девушка за стойкой оказалась живой, с теми самыми глазами, которые улыбаются раньше, чем губы.
— Фото на документы? — спросила она, поправляя камеру.
— Да. ID.
Она указала на жесткий стул и замерла в ожидании.
— Расслабься. Ты такой напряженный, будто ждешь, что камера сейчас даст по тебе залп в ответ.
Я не выдержал и коротко усмехнулся.
— С камерой… проблем не будет.
Она рассмеялась, настраивая свет.
— Имя?
— Ви Уотчер.
Она на мгновение замерла и вскинула бровь.
— Звучит загадочно. Псевдоним?
— Я просто смотрю (Уотчер), — ответил я, стараясь не моргать.
— Логично, — кивнула она и нажала на спуск.
Фото вышло на удивление человеческим. Я впервые позволил себе не ждать удара в спину и просто застыл в кадре. Когда я забирал снимки, она протянула мне вместе с ними обрывок бумаги.
— Если вдруг захочешь кофе…
Я посмотрел на цифры номера, потом на нее. Внутри что-то кольнуло — старое, почти забытое чувство нормальной жизни.
— У меня… нет телефона.
Она снова рассмеялась, совершенно не смутившись.
— Тогда просто приходи еще раз сфотографироваться.
Я кивнул и вышел на улицу. Без телефона. С липовыми документами и новым именем. Но впервые за чертовски долгое время я чувствовал, что не просто выживаю в бетонных джунглях, а начинаю в них прорастать.
Но в Нью-Йорке от людей не скрыться. Они были везде: потоками, слоями, запахами. Город не просто шел мимо — он давил массой.
Я спустился в метро. Лестница вниз ощущалась как глоток в шахту. С каждым шагом воздух становился гуще, тяжелее, пропитываясь запахом раскаленного металла, тормозной пыли и чем-то кислым, человеческим. Турникеты щелкали, как челюсти голодного зверя, перемалывающего толпу.
Я купил жетон на автомате. Руки делали привычные движения, пока мозг пытался переварить новую реальность. Платформа встретила гулом. Где-то в тоннеле рычал поезд, как старая больная собака. Люди стояли слишком близко. Я чувствовал их кожей — тепло, чужое дыхание, малейшие шевеления. Мир был перегружен.
И тут… началось.
Сначала это было даже не зрение. Скорее — резкое понимание. Будто кто-то невидимый выкрутил резкость реальности на максимум. Я моргнул. Мир стал… тоньше.
Плитка на стенах перестала быть просто плиткой — я видел микротрещины внутри нее, пустоты в бетоне, ржавые штыри креплений. Рельсы уходили в темноту намного дальше, чем позволял свет ламп.
— Да вы издеваетесь… — выдохнул я, хватаясь за поручень.
Я посмотрел на мужчину напротив. Обычный клерк в костюме, с кофе и печатью усталости на лице. И внезапно я увидел его насквозь. Сначала исчезла куртка. Потом — ребра. А потом я увидел сердце. Оно билось неровно, с натугой. Давление. Стаж курильщика — лет двадцать.
Я отшатнулся и впечатался спиной в колонну.
— Так. Нет. Только не это.
Зажмурился до боли. Открыл глаза — и снова. Скелеты. Девушка рядом со мной превратилась в учебник анатомии: я видел ее череп, позвоночник, тонкие трещины в костях стопы — старая травма от каблуков.
— Иисусе… — прошептал я.
В голове вспыхнуло: я теперь что, ходячий рентген? Это вообще легально — видеть людей без их спроса до самых потрохов?
Я резко отвернулся, уставившись в стену, но выбрал неудачно. Взгляд прошил бетон. Я увидел лабиринт туннелей, кабели, заброшенные ветки, крыс в полостях. Нью-Йорк не был мегаполисом — он был слоеным пирогом из бетона, мусора и костей.
Когда поезд въехал на станцию, мир окончательно взорвался. Люди — прозрачные тени. Поезд — полая консервная банка. Я видел сиденья, болты, скрытые механизмы под полом — всё одновременно. Зрение рвалось вширь и вглубь, больше, чем я мог вывезти.
— Хватит. Хватит. ХВАТИТ!
Я сжал голову руками и рухнул на скамейку. Эта сила не была кнопкой, которую можно нажать. Она была открытым пожарным краном, который хлестал мне в мозг.
  
— Ладно, Уотчер, — прошипел я себе под нос, пытаясь не сойти с ума. — Ты хотел смотреть? Получай. Теперь ты не можешь не видеть.