Вне сценария: Чужой канон (СИ)

Я лежал, скованный параличом, не понимая их лая, но всем нутром впитывая правду: они не хотели спасать Влада. Они хотели спасти свои задницы, превратив меня в подопытную крысу на поводке у технологий этого «Уэйна».
В голове всплыл образ отца. Его мозолистые руки, которые растирали мне ноги в Донецке. Он продал дом не для того, чтобы какой-то холеный американец засунул мне иглу по самое не хочу.
  
«Терпи, сынок», — эхом отозвалось в мозгу. — «Терпи. Будешь ходить».
Я буду ходить. Но сейчас… сейчас я должен играть роль «счастливчика». Простого парня в рваном камуфляже, который чудом не сдох и ни черта не понимает.
— (…Готовьте бумаги на выписку.) — скомандовал старший. — (…Статус — бродяга, посттравматический синдром, частичная амнезия. Выбросьте его в Адской Кухне. Там никто не обратит внимания на еще одного хмурого русского.)
Я почувствовал, как сознание снова уходит в темноту. Боль в венах начала стихать, уходя глубже. Я спрятал свою силу так глубоко, что даже их датчики видели лишь «чуть выше нормы».
  
Глава 6. Нас топчут, а мы всё равно растем
 
Барни встретил меня так, будто я пришёл не смену закрывать, а объявить войну. Кофе он налил бесплатно — впервые за всё время, — но стакан поставил на стойку аккуратно, как мину. Пальцы у него дрожали, и он тут же спрятал руки под барную тряпку, будто стыдился.
— Николай… — он запнулся, попробовал на вкус имя, будто чужое. — Ник. Давай так. Ник.
Я молча взял стакан. Кофе был пережжённый, горький, но горячий — самое то.
— Слушай внимательно, — продолжил Барни, понизив голос. — То, что ты вчера сделал… это не «подрался». Это когда люди начинают говорить шёпотом и менять маршруты. Те трое больше не сунутся, но вместе с ними могут прийти другие. Уже с жетонами. А у тебя, — он кивнул куда-то мне в грудь, — пусто. Ни бумажки.
Он наклонился ближе.
— Есть у меня человек в доках. Делает ID. Такие, что даже федералы не сразу нюхнут. Не идеальные, но живые. Недёшево, сразу говорю. Но это лучше, чем ночевать в камере и объяснять, почему у тебя руки как пресс.
Я кивнул. Ждать я умел. Ждать и не высовываться.
— А пока… — Барни выпрямился и снова стал барменом. — Ходи как тень. Не светись. Не геройствуй. И, Ник… — он наконец посмотрел мне прямо в глаза. — Постарайся больше ничего здесь не ломать. Мне этот бар ещё нужен.
Я допил кофе и вышел.
Утро Манхэттена было другим. Не тем, что в фильмах — без пафоса. Просто город, который проснулся раньше тебя и уже устал. Я вышел из метро и пошёл пешком, не включая наушники, слушая всё подряд: шаги, автобусы, обрывки разговоров, сирены где-то далеко.
Таймс-сквер я обошёл стороной. Не хотелось, чтобы на тебя орали экраны. Я свернул туда, где витрины ещё не сменили ночные отражения, где пекарни только открывались, и в воздухе мешались запах кофе и мокрого асфальта.
Я купил бублик и ел его на ходу, не торопясь. Продавец что-то спросил — я не понял, просто кивнул. Он улыбнулся. Здесь так часто: если выглядишь потерянным, тебя либо игнорируют, либо жалеют. Сегодня был второй вариант.
Я дошёл до Центрального парка. Сел на скамью ближе к дорожке, подальше от туристов. Солнце было слабым, октябрьским, но я всё равно закрыл глаза и подставил лицо. Тепло доходило медленно, будто проверяло, можно ли мне доверять.
— Вы так сидите, будто боитесь пошевелиться, — раздался голос сбоку.
Я открыл глаза. Женщина лет шестидесяти. Пальто старое, но чистое, шарф аккуратно завязан. Она кормила голубей, высыпая крошки из бумажного пакета. Птицы суетились у её ног, как мелкие воришки.
— Просто отдыхаю, — сказал я.
— В этом городе так не отдыхают, — усмехнулась она. — Тут либо бегут, либо прячутся. Вы — из тех, кто прячется.
Я промолчал.
— Ничего, — добавила она мягче. — Деревья не задают вопросов. Мой муж после Вьетнама тоже любил здесь сидеть. Говорил, что листья — единственные, кто не требует рассказов.
Она поднялась, стряхнула крошки с ладоней и ушла, не прощаясь.
Я посидел ещё немного, потом встал и просто пошёл дальше. Без цели. Зашёл в книжный — полистал, ничего не купил. Спустился к воде, постоял, глядя, как лодки режут серую гладь. Город перестал давить. На пару часов.
К вечеру я поехал обратно, в Адскую Кухню. Зал Фогвелла встретил меня привычным запахом старого железа и пота. Здесь было честнее. Мэтт уже ждал. Босиком, в простых штанах, спокойный, как человек, которому нечего доказывать.
— Опоздал на три минуты, — сказал он. — Но для человека, который боится раздавить тротуар, это нормально.
Я снял куртку и перелез через канаты.
— Я ломаю всё, — предупредил я. — Не хочу…
— Хочешь, — перебил он. — Просто боишься. Давай.
Я ударил. Осторожно. Он ушёл. Снова и снова. Мои движения были тяжелыми, я словно тащил за собой невидимый груз собственной мощи.
— Быстрее.
Я добавил темпа. Кулак прорезал воздух в сантиметре от его лица. Мэтт снова исчез с линии атаки, будто его и не было.
— Ты извиняешься каждым движением, — сказал он, уже у меня за спиной. — Перестань.
Я замер на секунду, а потом злость, та самая, что копилась неделями в подвале Барни, наконец прорвалась наружу. Хватит извиняться. Я — это я. Танк, так танк. Если я создан ломать, то глупо притворяться фарфоровой куклой.
Я вложился сильнее. Воздух свистнул, ринг заскрипел под моими ногами так, будто под настилом лопались доски. Каждый мой шаг отзывался гулкой вибрацией по всему залу. Я перестал сдерживать инерцию. Если раньше я бил, боясь сломать здание, то теперь я бил, желая достать цель.
Он снова был не там. Я видел его тень, слышал его дыхание, но он двигался в другом измерении.
— Слышно, Ник, — спокойно сказал он, уклоняясь от размашистого хука, который мог бы снести стальной столб. — Ты кричишь телом раньше, чем дерёшься. Ты весь — один сплошной сигнал тревоги.
Я развернулся, сокращая дистанцию, и попытался зажать его в углу. Мои движения стали злее, четче. Я перестал «щупать» воздух — я начал его резать. Но Мэтт словно читал мои мысли.
Потом был удар под дых. Короткий, сухой. Не больно — физически я этого почти не почувствовал, — но удар был настолько точным, что меня сложило, как пустую коробку. Воздух вышел весь, диафрагму свело.
— Контроль, — сказал он, отходя к середине ринга. — Это не отрицание силы. Это тишина внутри. Ты принимаешь свою мощь, но не даешь ей орать на каждом шагу.
Мы работали долго. Очень долго. Я перестал думать о том, как бы не сломать ринг, и начал думать о том, как заставить силу подчиняться. Я бил, промахивался, падал, вставал. Каждый мой выпад заставлял брезент ринга стонать. Мэтт не давал спуску. Он заставлял меня двигаться быстрее, бить точнее, превращая грубую мощь пресса в хлесткость кнута.
К концу я стоял босиком, кроссовки окончательно сдохли — подошвы просто отвалились, не выдержав нагрузки. Руки дрожали, но не от усталости, а от того, как сильно я был сосредоточен. Я чувствовал свою силу в каждой мышце, но теперь она не давила на меня изнутри — она ждала команды.
— На сегодня всё, — сказал Мэтт, вытирая пот со лба. — И запомни: в этом городе выживают не те, кто сильнее. А те, кто умеет быть незаметным, имея в руках ядерную бомбу.
Я вышел под дождь. Вода стекала по лицу, смывая пыль и остатки напряжения. Я смотрел на свои убитые тапки и думал, что впервые за долгое время я не боюсь того, что внутри. Я просто принимаю это.
  
Я — не обычный человек. Я — Влад. И если мне нужно быть танком, я им буду. Но сейчас мне нужно научиться быть тенью. Не из страха, а ради цели.
Я зашагал к метро босиком, чувствуя мокрый холодный асфальт каждым сантиметром ступни. Теперь это был мой город. Потому что теперь я знал, на что способен, и знал, что смогу это скрыть. До поры до времени.
Я притормозил у старого фургона с хот-догами прямо возле входа в метро. Пахло дешевой горчицей, пережаренным маслом и жареным луком так сильно, что желудок выдал руладу, похожую на рык голодного зверя. После ночных забегов по докам и спарринга с Мэттом внутри была черная дыра, которую нужно было срочно чем-то заткнуть.