Вне сценария: Чужой канон (СИ)

Фундамент был заложен. Красная «Нива», слезы матери и железная воля отца — вот из чего на самом деле ковалась моя суперсила. И ни один придурок в костюме из Нью-Йорка никогда этого не поймет.
После процедур я проваливался в тяжелый, липкий сон, больше похожий на обморок. Тело горело, кости гудели от вколотой химии, но в эти часы в комнате становилось непривычно тихо. Родители сидели рядом, боясь пошевелиться, вглядываясь в моё лицо в поисках хоть малейшего признака того, что судорога отступила.
  
В один из таких вечеров, когда за окном донецкий ветер выл в голых ветках акаций, отец осторожно накрыл мои ноги старым одеялом. Его руки, огрубевшие от работы и замасленные в гараже, дрожали.
— Пойдет он, Света. Вот увидишь, пойдет, — прошептал он, глядя в одну точку. — Не просто пойдет — бегать будет. Я его на секцию отдам, на борьбу или бокс. Чтобы крепким рос, чтобы никто и никогда не посмел его «овощем» назвать. Будет чемпионом, еще медали в этот дом принесет.
Мать слабо улыбнулась, поправляя мне подушку. В её глазах, покрасневших от вечного недосыпа, на мгновение вспыхнул свет.
— Какой бокс, Коля? — тихо возразила она. — Хватит с него боли. Пусть лучше учится. На повара пойдет… Будет в белом колпаке ходить, кормить людей вкусным, руки в тепле. Найдет себе жену хорошую, тихую. Внуков нам родит. Главное ведь — чтобы счастлив был. Обычного счастья ему хочу, понимаешь? Без больниц, без иголок этих проклятых.
— Поваром — тоже хорошо, — вздохнул отец, и я почувствовал, как он на мгновение сжал ладонь матери. — Лишь бы человеком стал. Лишь бы жил. Мы ведь для того и дом продали, и Ниву эту мучаем, чтобы у него завтра было. Будет у него всё, Света. И школа, и невеста, и свадьба. Мы костьми ляжем, а он будет как все. Нет… лучше, чем все.
Они сидели в темноте, перешептываясь о моем будущем, которого по мнению официальной медицины не существовало. Они строили планы на руинах прошлого. И в тот момент их вера была сильнее любого лекарства. Она впитывалась в меня вместе с синей сывороткой, создавая броню не только для костей, но и для головы.
Они мечтали о поваре и боксере. Они и представить не могли, что через двадцать лет их сын будет сидеть в подвале на другом конце планеты, слушая, как внутри него ворочается сила, способная стирать города. Но та их вера — простая, домашняя — до сих пор остается единственным, что удерживает меня от того, чтобы не сорваться.
Прыжок во времени. Грохот. Снег, перемешанный с гарью. Ослепительная белая вспышка. Не взрыв — что-то другое, что вывернуло меня наизнанку.
А потом — ад. Стерильный, безжалостный белый ад операционной. Нью-Йорк. Я очнулся, и это было похоже на то, как если бы меня вырвали из липкой черной смолы. Тело горело, но это был не знакомый жар контузии. Это был новый вид боли — каждая клетка вибрировала, словно меня били изнутри.
Я орал. Не просто стонал — мой крик рикошетил от кафельных стен, вырываясь из легких на хриплом русском. Я звал мать, я материл врачей, я не понимал, где я. В голове пульсировало: «Донецк… 24-я… Мама… Папа…».
Вокруг мелькали маски. Размытые пятна в зеленых халатах. Я видел их ужас. Слышал их голоса — иностранные, резкие, похожие на треск.
— Что это за форма?! — голос молодого врача сорвался на фальцет. — Откуда он взялся? На нем шеврон, которого нет в базе! «ДНР»?! Что это за чертовщина?!
— Тихо! — рявкнул старший. — Посмотри на мониторы. У него контузия такой силы, что органы должны были превратиться в кашу. Но он живет! И посмотри на его кости на рентгене… они светятся, черт возьми!
Меня нашли в промзоне, среди битого кирпича. Солдат из другого мира, с ранениями, которые не оставляли шансов. Но мой организм, закаленный еще в 2000-х той неизвестной донецкой химией, вцепился в жизнь зубами.
— Мы не можем его оформить! — кричал молодой, отскакивая от стола, когда я в очередной раз дернулся в конвульсии. — У него нет документов! Каждое лекарство под отчетом, каждая ампула морфия! Если мы потратим ресурсы на «невидимку», нас завтра же вышвырнут!
Паника. Я был для них аномалией. Подарком судьбы, за который можно получить срок. Старший врач подошел к моему столу, сорвал остатки грязного камуфляжа и замер. Его пальцы в латексе коснулись моих бедер.
Он увидел их. Старые шрамы от уколов. Глубокие, неровные оспины — те самые, из 24-й больницы.
— Смотрите… — прошептал он, и в его голосе страх смешался с азартом. — Это не просто рубцы. Его уже ломали и перестраивали. Кем бы ни был тот врач в его прошлом, он оставил нам готовую основу. Фундамент уже заложен.
Он обернулся к сейфу в углу, где в стальном контейнере лежало то, что они не имели права трогать.
— У нас есть образец Сыворотки Зода, — его голос стал ровным. — Девять подопытных до него сгорели. Девять трупов, чьи тела не выдержали темпа. Но у этого парня… у него есть пустые места в клетках. Мы не можем спасти его официально. Но если мы введем сыворотку прямо в эти старые шрамы…
Я почувствовал холод иглы. Очередной укол в моей жизни. Но на этот раз жидкость была густой и обжигающей. Она пошла по венам, и боль поднялась так, что меня вывернуло бы, если бы я мог. Она ломала кости, перекраивала мышцы, сшивала меня заново.
Последнее, что я помнил — лицо старшего врача, склонившегося надо мной:
— Десятый… Он впитывает её.
Я кричал. Не просто стонал — мой крик рикошетил от кафельных стен, вырываясь из легких на хриплом русском. Я звал мать, я материл этих уродов в масках, требуя сказать, где я. Но в ответ летел только холодный, непонятный лай их речи.
— (…Но плотность костей… это невозможно.) — голос завотделением сорвался на шепот. — (…Смотрите на датчики. Сыворотка Зода не просто латает раны. Она будто нашла старый, забытый проект внутри его клеток и начала его доделывать.)
Я чувствовал, как сознание барахтается на поверхности этой боли. Я не был овощем, нет. Я слышал их, но каждое слово давалось с трудом, как сквозь толщу воды. Я не понимал их языка, но само звучание «сыворотка Зода» врезалось в память как название яда. Внутри меня шло сражение. Старая донецкая закалка, те самые связи из детства, жадно принимали американскую химию. Но я инстинктивно сжимался. В окопах приучают: не высовывайся, если не хочешь получить пулю. Моё тело само начало гасить выбросы, прятать мощь в глубине мышц, маскируясь под обычного, пусть и очень крепкого человека.
— (…Пульс выравнивается.) — молодой врач тяжело выдохнул, вытирая пот со лба. — (…Мы… мы сделали это? Он выжил?)
— (…Выжил. Но он улика, которая ходит и дышит.) — старший подошел ближе, и я почувствовал запах стерильных перчаток. — (…Мы не можем оставить его как есть. Если он выйдет отсюда и пробежит стометровку за три секунды, нас вычислят по биологическому следу за полчаса.)
Я ощутил резкий укол под коленом. Холодный, механический.
— (…Что это?) — спросил молодой.
— (…Микротрекер W-7. Последняя разработка Wayne Industries.) — интонация была спокойной, но от неё становилось мерзко. — (…По документам он списан после тестов в Готэме. Если этот парень — биологическая бомба, я хочу знать, где он рванет. Засунь его глубже, под фасцию. Даже обычный рентген примет его за старый осколок или медицинский штифт.)
Металлическое инородное тело вошло в плоть, устраиваясь рядом с моими старыми шрамами от детских процедур. Ирония судьбы: сначала меня спасали от инвалидности в Донецке, теперь меня метили как племенной скот в Нью-Йорке.
— (…Он выглядит… обычно.) — засомневался молодой, глядя на мои прикрытые простыней ноги. — (…Сыворотка должна была нарастить мышечную массу вдвое. А он просто подтянутый. Может, состав был бракованный?)
  
— (…Или его тело поглотило всё без остатка, спрятав изменения внутри.) — отрезал завотделением. — (…Тем лучше для нас. Выглядит как обычный ветеран, переживший ад. Если он просто быстро заживает — мы герои. Если он начнет гнуть броню — у нас есть кнопка на мониторе, которая покажет его местоположение.)