Продана (СИ)

Я лежу на холодном кафеле, оцепенев от ужаса, перед этой сценой кошмара. Мой брат, Дэйв, израненный и окровавленный, поднимает голову. В его глазах, несмотря на боль, вспыхивает огонёк ярости, и он, словно выплёвывая слова, холодно произносит:
— Ты меня так не сломаешь.
Кассиан мгновенно меняется. Он хватает Дэйва за спутанные рыжие волосы, рывком поднимая его голову, вынуждая их взгляды скреститься. Это выглядит пугающе… льдисто-голубые глаза Дэйва и ярко-коньячные, словно горящие, глаза Кассиана встречаются в яростном поединке. В обоих взглядах – непроглядный холод, словно вечный лёд сковал их души.
  
— Может, тебя и не сломаю, — отвечает Кассиан с ледяной усмешкой, — зато сломаю Милану. Она будет послушной девочкой, уверяю тебя.
Он произносит это так, словно речь идёт о вещи, которую можно приобрести, а не о живом человеке. Моя кровь закипает от гнева. Кассиан берет нож и, не торопясь, надавливает им на грудную клетку Дэйва, делая ощутимый порез, из которого тут же начинает сочиться кровь. Дэйв не издаёт ни звука, лишь его мышцы напрягаются до предела.
Не раздумывая ни секунды, я бросаюсь к Кассиану. Падаю к его ногам, хватаюсь за его брюки, умоляюще глядя наверх. Кассиан останавливается, окидывая меня издевательским взглядом. Я чувствую себя жалкой, униженной, но ничто не сравнится с тем ужасом, что я испытываю, видя Дэйва в таком состоянии.
— Пощади его, прошу тебя… — шепчу я, с трудом выговаривая слова от подступивших слёз. — Я сделаю всё, всё, что ты захочешь… только… прошу, ослабь цепь, дай ему отдохнуть, не мучай его… я сделаю всё…
Дэйв изрыгает проклятия, и они достигают моего слуха, но я не слышу его. Я полностью прикована к Кассиану, боясь даже моргнуть.
Кассиан убирает нож, приподнимая бровь, словно заинтересованный моим предложением.
— И что же ты можешь предложить взамен? — произносит он медленно, наслаждаясь моей беспомощностью.
Я не мигая смотрю на него, пытаясь скрыть дрожь в голосе.
— Себя… — произношу я твёрдо, насколько это возможно в моей ситуации. — Себя полностью.
В этот момент я готова на всё, лишь бы спасти брата.
  
Глава 19. Кассиан
 
Я смотрю сверху вниз на Милану, словно на маленькую сломленную птичку. Нет, не птичку… Эта рыжая копна кудрявых волос, эти льдистые, голубые глаза – настоящая лисица, маленькая и хитрая, пытающаяся выжить в моем волчьем логове. И меня охватывает жуткое, тёмное удовлетворение. Её покорность, её полная зависимость от меня – вот что мне нужно было. Чтобы даже не смела пискнуть, чтобы не помышляла ни о какой лазейке для побега. Только полная, безраздельная покорность, безоговорочная.
Она стоит передо мной на коленях, и меня захлёстывает не просто удовлетворение, а тёмное, всепоглощающее чувство от её полной капитуляции, от сознания, что она – моя собственность. Она смотрит на меня своими огромными, полными отчаяния глазами, как на Бога. Да, чёрт возьми, я твой грёбаный бог. Смотри на меня, смотри на того, кому ты принадлежишь. В этих глазах столько отчаяния, что на мгновение что-то в моей душе… трескается. Я отгоняю все мысли, давлю в себе эту слабость. Я не должен поддаваться чувствам. Она – дочь моего врага, всего лишь инструмент моей мести. А весь этот фарс нужен был лишь для того, чтобы уничтожить любые её попытки сопротивления. Только полная, безоговорочная покорность. Вот что мне нужно. И никак иначе.
Я отрываю её руки от своих брюк, но она цепляется за меня так, будто во мне – всё её спасение. Словно я не её палач, а рыцарь из сказки. Нет, детка! Я обещал стать твоим самым большим кошмаром, и я им стану. Я уже твой кошмар.
Медленной, небрежной походкой я подхожу к пресловутому шкафчику. Обрабатываю нож антисептиком и кладу на место. Словно это не орудие пыток, а обычный кухонный аксессуар. Спиной чувствую тяжёлое дыхание Миланы, ощущаю каждой клеточкой своего тела её напряжение. Она – грёбанное наваждение. Я не должен забывать, кто она такая и кто я. Меня до безумия терзает любопытство, на что она готова пойти в своём унижении, на что она пойдёт ради спасения своих близких. Часть моей души хочет остановить этот фарс, сказать «хватит». Но какая-то тёмная, неведомая сила тянет меня посмотреть на неё сломленную, униженную, полностью в моей власти. И чертовски сложно противиться этому желанию.
Я поворачиваюсь к ней, и вижу, как эта маленькая, хитрая лисичка застыла передо мной. В её глазах плещется такая решимость, словно она предлагает мне нечто бесценное, а не просто девственное, юное тело. Тело, которое меня абсолютно не должно волновать. Но оно волнует. Чёрт возьми, оно меня чертовски волнует. Лёгкая усмешка трогает мои губы, но я молчу. Я намеренно жду. Жду, когда эта лисица сделает свой первый шаг, когда она осознает всю степень своего отчаяния.
Она шепчет, едва слышно:
— Дэйв, закрой глаза… не смотри!
Забавно. Как будто это что-то изменит. Я продолжаю наблюдать. Она начинает расстегивать свою черную, безликую униформу, которую я ей оставил. Парадокс, но даже в этой бесцветности она продолжает казаться самым ярким пятном в моем доме. А эти рыжие волосы, эти ледяные глаза… ненавижу. Всё это грёбаное колдовство ненавижу. Хочу, чтобы в этих глазах было столько боли, сколько и… наслаждения.
Тёмное, вязкое чувство жестокости и похоти охватывает меня с головой. Ненавижу её только за то, что посмела затронуть меня, смела пробраться под кожу, сломать мою броню. И за это… за это хочется забраться под её кожу, чтобы она чувствовала то же, что и я. Причинить боль, уничтожить, сломить, сделать всё, чтобы она никогда больше не смогла оставаться собой, чтобы она помнила, чья она. Она будет ползать у моих ног и умолять!
Но другая часть меня хочет смешать эти два яда: боль… и похоть. Превратить её страдания в наслаждение, а моё удовлетворение – в её муку. Я схожу с ума. На грани безумия. И она… продолжает раздеваться. Медленно, мучительно, давая мне время насладиться каждым её движением, каждой секундой её унижения. Это игра, и я не собираюсь проигрывать.
Я стою, как каменный истукан, наблюдая за её мучительным унижением. Руки её дрожат так, словно она держит в них огонь, который вот-вот обожжёт до костей. Грудь вздымается часто-часто, словно пойманная в клетку птица бьётся о прутья, жаждет свободы, но знает, что ей не вырваться. Даже в этой бесформенной чёрной униформе её изгибы кричат о женственности, о жизни, о том, что я пытаюсь в ней уничтожить. Она как маяк во тьме, и я не могу отвести взгляд. Ненавижу. Ненавижу эту белую, алебастровую кожу, усыпанную едва заметными веснушками. Ненавижу за то, что она так красива. Ненавижу за то, что эта красота вообще смеет трогать меня.
Плечи оголяются первыми. Хрупкие на вид, но я вижу, как под кожей проступают очертания мышц.
«Тренированная…» — усмехаюсь про себя, но усмешка выходит горькой.
В нашем мире беззащитность равносильна смерти. Интересно, на что она способна? Какие навыки прячутся за этой ангельской внешностью? Любопытство жжёт изнутри, но я держусь. Не подаю виду. Должен оставаться хладнокровным, как лёд.
И вот уже показывается полная грудь, обтянутая кружевным лифчиком. Обычным, ничем не примечательным. Но на ней он кажется произведением искусства. Моё дыхание сбивается. Запрещаю себе реагировать, подавляю желание схватить её, прижать к себе, сорвать эту тряпку. Эрекция становится болезненной, просто нестерпимой. Стискиваю зубы до боли в челюсти, взгляд прикован к ней. Жду. Сколько ещё? Как далеко она готова зайти в своём самопожертвовании? Время словно замирает. Есть только она и я. В этом проклятом, холодном доме, в этом кошмаре, созданном моими собственными руками. Больше никого. Только она и я, в этом переплетении ненависти и похоти, в игре, где не может быть победителя.
  
Она стоит передо мной почти обнажённая, и я чувствую, как плотина внутри меня даёт трещину. Я вижу каждый бугорок, каждый изгиб её тела, и ненавижу свою реакцию. Ненавижу, что она имеет надо мной такую власть, пусть даже это власть жертвы над палачом.