Продана (СИ)

По мере того, как мы продвигаемся вглубь, до меня доносится звук цепей. Словно… там кто-то есть. Сердце замирает, а потом начинает колотиться с бешеной скоростью. Мне становится страшно, дико страшно. Пытаюсь подойти к Кассиану как можно ближе, чтобы хоть краем глаза увидеть его выражение лица, прочитать в нём хоть что-то. Но он бесстрастен. Ни единой эмоции, ни малейшего намёка на что-либо. Холоден, словно надел на себя непробиваемую маску.
  
Меня терзают разные мысли. Бесконечные, пугающие мысли. Моя интуиция просто кричит, вопит о том, что там мой брат. Что там… самый жуткий кошмар в моей жизни. Но я всё ещё цепляюсь за мысль, за жалкую надежду, что наше с Алекс участие в аукционе невест спасло Дэйва от этой страшной участи. Что он где-то под защитой, жив и здоров. Но горькое предчувствие подсказывает мне, что это не так, что я в глубокой заднице.
Мы останавливаемся перед внушительной дверью. Она массивная, металлическая, что-то на подобии бункера. Замечаю сканер отпечатка пальца и считыватель сетчатки глаза, понимаю, что дверь не просто массивная, но и очень защищённая, вероятно, подключена к интернету. Перевожу взгляд на Кассиана. Он подходит к какой-то полке в кирпичной кладке, незаметной нише, и достаёт оттуда пару перчаток. Чёрные, облегающие, из какой-то гладкой ткани. Он смотрит на меня странным, холодным взглядом, я бы сказала, изучающим. Потом, как будто по щелчку, его лицо расплывается в какой-то странной, почти безумной ухмылке.
— Готова посмотреть, почему ты никогда не сможешь от меня сбежать? — произносит он тихо, но в его голосе сквозит сталь, от которой меня пробирает дрожь.
Я киваю. Ком встаёт в горле, перекрывая дыхание. Не могу вымолвить ни слова.
Он усмехается, и проводит рукой по панели рядом с дверью. Механизм приходит в действие с тихим гулом, и дверь открывается.
Внутри темно, но как только мы переступаем порог, свет включается автоматически, заливая помещение ярким, безжалостным светом. И… я вижу его.
К цепям, подвешенный, окровавленный, с рыжими волосами, спутанными на макушке, в крови. Он одет только в тёмные брюки, торс голый, абсолютно. На теле порезы, раны, синяки… Он висит, как марионетка, на этих проклятых цепях. Мой брат… Дэйв.
Меня охватывает паника. Тошнота подкрадывается к горлу, обжигая кислотой. Ноги подкашиваются, и, падая на колени, я опустошаю и без того пустой желудок. Жёлчь и спазмы разрывают меня, но я даже не замечаю этого. Мои глаза прикованы к его измученному телу, к его безжизненной позе. Это не может быть правдой. Это кошмар. Это не может происходить на самом деле.
Я с трудом беру себя в руки. Дышу глубоко, сосредотачиваясь на каждом вдохе и выдохе. Нужно быть сильной. Ради себя, ради Алекс, ради Дэйва. Нельзя дать волю панике, нельзя позволить ему видеть мою слабость.
— Дэйв… — шепчу я, мой голос хриплый, жалкий.
Мои глаза, полные слёз, прикованы к его измученному телу. Кажется, что все мои чувства обострились до предела. Я чувствую его боль, его страх, его отчаяние. И вместе с тем – его несгибаемую волю.
— Дэйв! — кричу я громче, мне нужно его окликнуть, нужно знать, что он жив, пока ещё жив.
И происходит невероятное. Дэйв поднимает голову, его лицо искажено болью, но в глазах вспыхивает искра узнавания. Его голубые глаза, точь-в-точь как у нас с Алекс, смотрят на меня с изумлением, затем с облегчением, а затем… они приковываются к Кассиану, который стоит впереди меня и смотрит на нас, как настоящий дьявол из преисподней, со зловещей, маниакальной улыбкой.
Моё сердце сжимается от ужаса, но и от ненависти. Ненавижу его! Ненавижу всем сердцем! За ту боль, что он причинил Дэйву, за тот страх, что он внушает мне, за ту власть, которой он обладает.
— Ты сдохнешь… — произносит Дэйв, его голос слаб и надтреснут, но в нем чувствуется ярость, такая ярость, что может испепелить. Его взгляд прожигает Кассиана насквозь. — Ты, сука, сдохнешь за Милану… за Алекс, ты – сдохнешь!
Кассиан примирительно поднимает свои руки, обтянутые чёрными перчатками. С его лица не сходит издевательская улыбка. Он смотрит на Дэйва, как на червяка, которого можно раздавить в любой момент.
— Ты сначала доберись до меня, а потом сыпь свои никчемные угрозы… — произносит он лениво, словно ему скучно. — Или может ты просто предпочитаешь висеть здесь и истекать кровью?
Вдох, выдох. Снова вдох, снова выдох. Я должна взять себя в руки. Кассиан не должен видеть эту животную ненависть, клокочущую во мне. Его можно перехитрить, хотя бы на миг. Притвориться сломленной, показать ему, что я – всего лишь игрушка в его руках, беспомощная и покорная.
— Кассиан… — стараюсь, чтобы мой голос не дрожал, но выходит не очень. — Что это? Что ты делаешь?
Мой голос предательски дрогнул, выдавая весь ужас, который я испытываю. Я смотрю на него, на этого монстра, чертовски привлекательного, безумного монстра, у которого, кажется, нет даже намёка на сердце.
— Это наследие твоего отца… — спокойно произносит он, больше не улыбаясь. Я не могу уловить ни единой эмоции на этом каменном лице. Что у него в голове, что в его безумной голове творится, что он задумал?
— А эти… подарки… это ты… это всё ты? — я смотрю на него неотрывно, пытаясь прочитать его мысли. Его реакции меня пугают.
Ещё каких-то тридцать минут назад он был совершенно другим человеком, казался даже… нормальным. Я видела и нежность, и доброту в его взгляде, по отношению к сестре, к дочери. И сейчас передо мной стоит… чудовище. Как может это всё уживаться в одном человеке?
— Да… это всё я… и аукцион подстроил тоже я!
Он говорит это таким будничным тоном, будто… он не сделал ничего такого… будто эти чудовищные поступки – не его рук дело. Как можно так хладнокровно признаваться в таком?
Я не могу сдержаться, просто не могу. Ненависть, ярость, рвётся наружу, как горящая лава из жерла вулкана.
— Сдохни… просто сдохни… — шепчу я на русском, не в силах отвести от него взгляд. Пусть не понимает, пусть подавится своим высокомерием.
Он приподнимает бровь, и уголок его губ слегка вздрагивает. Неужели он понял? Нельзя, нельзя показывать ему свою злобу, это может быть опасно. Но он тут же становится таким же бесстрастным, опять надевает свою маску.
— Теперь ты понимаешь, что ты от меня не захочешь бежать? Ты понимаешь? — слова звучат как угроза, как приговор, как нечто неотвратимое.
Он неотрывно смотрит на меня, заглядывает в самую душу. Каждое его слово – удар под дых, а взгляд прожигает насквозь. Этот зверь забавляется со мной, как кошка с мышкой, наслаждается моим ужасом и отчаянием. Хочу закричать, выплеснуть все эмоции, накопившиеся внутри, но заставляю себя смотреть в его глаза точно так же, неотрывно, пытаясь заглянуть ему в душу, если от неё ещё хоть что-то осталось.
— Понимаю… я не сбегу… — говорю я как можно тише, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул, чтобы не было слышно, как сильно я его ненавижу, как сильно хочу его прикончить. Вру. Дьявольски вру, глядя ему прямо в глаза. Если бы у меня был сейчас мой пистолет, я бы без раздумий выстрелила в него, пробила бы ему чёртову голову, чтобы он никогда, никогда не смог причинить тот ужас и боль моим близким, которую он уже причинил.
Кажется, я… просчиталась. Мои глаза – проклятые зеркала души – выдали мою ненависть на миг. Кассиан расплылся в самодовольной, какой-то дьявольской усмешке, будто только этого и ждал.
— Я вижу, что ты не до конца поняла, что значит быть послушной девочкой, что ж… я с удовольствием преподам тебе урок!
Его слова бьют, как плетью. Холод пробирает меня до костей. Он подходит к какому-то шкафчику в глубине бункера, который открывается, судя по всему, по сетчатке глаз, и достаёт оттуда нож. Сталь холодно сверкает в ярком свете. Кассиан проводит большим пальцем по лезвию с хищной грацией.
  
— Как думаешь… твой брат любит шрамирование?
— Господи… нет…
Это всё, что я могу вымолвить. Шёпот срывается с губ, вырванный болезненным спазмом. Сердце колотится так сильно, что кажется, будто сейчас выпрыгнет из груди. Я смотрю, как Кассиан вальяжно, с убийственной, присущей только ему грацией, с лезвием в руках подходит к брату. Каждое его движение – медленное, расчётливое, пугающее.