Поручик Романов (СИ)

По поводу начала конфликта Семен выразился так: 'Они, японцы, после Китая, Кореи и Манчжурии почувствовали себя избранной нацией, все остальные азиатские народы для них теперь — второй сорт. Особенно монголы, которых они всё еще держат за диких, грязных, необразованных кочевников. А это уже далеко не так… Самураи решили, что им всё позволено: захотели проложить железную дорогу к российской границе — будьте добры подвинуться и уступить территорию! Причем без всякой компенсации, просто отдайте, и всё. А барон Унгерн — человек гордый, ответил¸ само собой, на эти требования, как привык, — по-нашему, по-русски. После этого всё и завертелось.
  
Японцы перешли границу со стороны Маньчжурии и напали на заставы у старого буддийского монастыря на берегу озера Буир-Нур и сопки Номун-Хан восточнее Халхин-гола. Монгольские пограничники, понятное дело, отступили: что могли они сделать против трехтысячного отряда с пулеметами, кавалерией, артиллерией и броневыми машинами? Отошли ближе к российской территории и остановились, стали ждать подмоги. Барон Унгерн тут же обратился к его величеству, государю-императору Михаилу Михайловичу, и необходимую помощь ему, разумеется, была предоставлена: к месту событий срочно выдвинули приграничные части и забайкальских казаков.
Они немного порубились с самураями, постреляли, но отогнать обратно не смогли — те уже основательно окопались и закрепились. Тогда наши подтянули более серьезные силы: барон Унгерн прислал несколько своих легких эскадронов и обещал перекинуть целую кавалерийскую дивизию, в которой, между прочим, имеется и броневой дивизион (те же наши «Ратники», но с монгольскими экипажами).
Военный министр граф Милютин, со своей стороны, незамедлительно отправил на границу «бобров» — механизированную бригаду генерал-майора Бобрянского, но те, к сожалению, застряли где-то под Иркутском. Там, как говорят, творится что-то странное и непонятное — все железнодорожные пути забиты до передела, поезда не могут пройти ни туда, ни сюда. Многие считают, что это дело рук японских агентов — специально устроили неразбериху, чтобы наши не смогли вовремя подтянуть силы. И еще ходят упорные слухи, что их шпионы не оставляют попыток взорвать на Транссибе какой-нибудь важный мост или туннель. Если им это удастся, то движение на трассе совсем замрет…
Слава богу, железнодорожное начальство вовремя озаботилось этими проблемами и привлекло для охраны Транссиба сибирских казаков — их разъезды теперь днем и ночью патрулируют железнодорожные пути. Но с пропуском поездов и военных эшелонов дело по-прежнему обстоит весьма неважно — идут еле-еле.
Хорошо, что до всех этих трудностей «бобры» успели отправить к месту событий штаб бригады во главе с начштаба полковником Вакулевским и часть бронетехники (десять танков, восемь броневиков, грузовые машины). Разумеется, с экипажами, личным составом, ремонтными и тыловыми подразделениями, конным обозом и пр.
После разгрузки эшелонов на маленькой¸ затерянной среди сопок станции Берзя последовал долгий, утомительный переход по степи — жара, солнце, пыль, отсутствие воды… Озер по пути видели несколько, но все они были солеными, пить нельзя — вода горькая (заливать в радиаторы — тоже). Приходилось доставлять воду издалека в специальных автоцистернах или же на конных подводах в железных бочках. Таким же образом привозили горючее для техники, причем от самой станции Берзя — ближе взять было неоткуда.
Сначала все мучились от жажды: надо было поить людей и лошадей, заливать в машины, поэтому воду строго экономили, но затем на выручку пришли монголы: организовали снабжение на своем транспорте — верблюдах, впряженных в арбы. Они набирали воду в большие кожаные бурдюки и привозили к нужному месту. Вода была теплой, не всегда свежей, но вполне пригодной, а главное — годной для техники, иначе бы машины вообще не дошли. А какая сегодня война без моторов и брони?
Артиллерия, инженерные и саперные подразделения, слава богу, шли в основном на конной тяге (как и все тыловики), и с ними проблем было меньше: лошади сами паслись во время дневных стоянок и ночевок: стоял еще месяц май, трава не вся выгорела и пожухла, имелось, что пощипать. К тому монголы подогнали из степи своих коняшек — низеньких¸ мохноногих и очень выносливых. Эти коренастые лошадки могли долго обходиться без воды¸ более того, сами поили своих ездоков — монголы, как и во времена Чингисхана, в самых трудных случаях пили лошадиную кровь. После этого двигаться нашим частям стало гораздо легче.
Но бронетанковой группе все равно приходилось то и дело останавливаться — надо было чистить карбюраторы и чинить забарахлившую технику. В общем, добирались до места долго и с большими трудностями. Одно только радовало: японцы в решительное наступление не переходили, свой успех не развивали: как заняли при вторжении небольшую часть монгольской территории, так и сидели пока на ней.
Объяснялось это просто: подданные микадо до смертельного ужаса боялись российско-монгольской конницы. Летучие отряды Унгерна и казачьи разъезды то и дело проникали далеко в их тыл и устраивали настоящую резню. Несколько очень удачных ночных налетов заставили японцев со страхом и трепетом относится к «дикой степной кавалерии»: их собственные конники против монголов и забайкальских «косакку» явно не тянули — не та подготовка. В коротких, яростных сшибках победа почти всегда оставалась за нашими: личная храбрость, отвага, стойкость и умение драться отдельных японских офицеров не могли противостоять многовековой выучке и навыкам казаков и монголов, которых буквально с детства приучали к верховой езде и конному бою. Японцы же в седле сидели непрочно, плохо управляли лошадьми, а их сабли были откровенно слабы против казачьих шашек.
Самыми страшными для сынов Ямато оказались именно бородатые «косакку»: когда они со свистом и гиканьем лавиной налетали на японских солдатиков, те, как правило, в панике бежали — никому не хотелось быть разрубленным напополам острой шашкой или же оказаться насаженным, как жук, на длинную деревянную пику. Казаки, словно призраки, неожиданно возникали из тьмы ночи, налетали, рубили, громили, жгли, а потом опять растворялись в темноте или в зыбкой предутренней дымке. Удерживать позиции (вернее, свои опорные точки) японцам удавалось только с помощью пулеметов. Которых было много и стреляли они густо, патронов не жалели.
Поскольку единой линии фронта не было (откуда бы она в голой степи?), казачьи и монгольские разъезды могли проникать в японский тыл на много верст, и это заставляло полковника Ямагата быть чрезвычайно осторожным и осмотрительным: если увлечься наступлением, можно получить внезапный удар в спину и потерять много людей. Поэтому его подчиненные, окопавшись на сопках, оборудовали пулеметные гнезда, поставили на позиции артиллерию и зорко следили за степью: не появятся оттуда ли эти ужасные «косакку» или, что ничуть не лучше, дикие «монгору»? Но сами вперед не шли — не считая нескольких небольших вылазок, разведки боем.
Кстати, «монгору» для японских солдат были ничуть не менее опасны, чем казаки. Потомки кочевников во время налетов пользовались не только штатными карабинами Мосина (как и все русские кавалеристы), но и более привычными для себя луками. А стреляли они так метко, что японским солдатам просто негде было укрыться — их буквально засыпали градом стрел. Раны же на теле острые, с зазубринами железные наконечники оставляли не менее тяжелые, чем свинцовые пули.
Митя Романов сам напросился на войну и оказался среди первых прибывших, ему хотелось как можно скорее принять участие в настоящем деле. И он получил то, что хотел: сначала были две достаточно удачные атаки, своего рода танковые наскоки, когда удалось несколько потеснить японцев и подбить несколько их машин (легкие «Те-Ке» и «Ха-го» с 37-мм пушками и средний «Чи-Ха» с 57-мм), но затем случилась эта несчастная атака¸ когда напоролись на камикадзе. В результате он потерял своего «Добрыню» и весь экипаж, остался, как это принято говорить у танкистов, «безлошадным». А новая техника придет, скорее всего, очень нескоро — учитывая сложности на Транссибе.