Поручик Романов (СИ)
Штаб-ротмистр Замойский, впрочем, был в точно такой же ситуации, но у него хотя бы были целы люди…
Глава 11
Глава одиннадцатая
Дима внимательно слушал Семена и думал, что ему делать дальше. Ближайшие планы, впрочем, были вполне ясны и понятны: драться с японцами, защищать родную землю от реальной (и весьма грозной) военной угрозы. А вот что потом, когда этот «приграничный конфликт» закончится? Не может же он длиться вечно!
Лучше всего, конечно, было бы остаться в армии — причем в той же части, где он сейчас служит, здесь ему будет все уже более-менее знакомо и привычно. Но не возвращаться в Ленигр… то есть Петербург. Вот, кстати, еще одна серьезная трудность — нужно тщательно следить за языком, чтобы не перепутать названия и не ляпнуть что-нибудь не так…
В Петербург ему сейчас точно нельзя — он окажется в совершенно непривычной для себя обстановке. Митя Романов наверняка имел кучу друзей и приятелей (которых он, Дмитрий, совершенно не знает). Молодой гвардейский офицер, царский сын, богат и хорош собой (ну, по крайней мере, совсем не урод), да у него точно пол-Петербурга в знакомых! А он, Дима, даже не представляет, как себя с ним вести… «Черт, — подумал со злостью, — запутаться можно в этих личностях, придется срочно привыкать к новому имени, Митя, новым отношениям, обычаям и порядкам…» Хорошо, что дед Василий в свое время довольно много рассказывал ему о царской службе (почти три года провел в 15-м Нижнегородсклом пехотном полку, дослужился до младшего унтера, участвовал в боевых действиях под Мукденом), и он кое-что запомнил. В частности, как и к кому надо обращаться — по званию¸ титулу и чину. Не скажешь же сейчас «товарищ командир» или «товарищ полковник», нужно по-другому, по-правильному, как здесь принято…
Очень желательно было бы не встречаться (хотя бы первое время, пока не освоится) с многочисленными родственниками Мити — по тем же причинам. А их тоже наверняка полным-полно — царская семья, судя по всему, большая, значит, есть куча всяких кузенов, кузин, дядюшек, тетушек и прочая, прочая… И это еще не считая собственных родителей, братьев и сестер! С которыми тоже надо как-то общаться. От всего этого голова просто шла кругом, а тут еще эта контузия… Впрочем, она была как раз очень кстати: в случае чего, всегда можно сослаться на проблемы с головой и этим объяснить все свои ляпы и ошибки. Надо только чаще повторять, что он почти ничего не помнит, и просить помощи, и тогда люди сами будут подсказывать. И простят его, если сделает что-то не так: контуженный же, что с него взять!
Замойский¸ прикончив вторую бутылку вина, скоро захрапел, а Дмитрий еще какое-то время лежал без сна и думал. Он вспоминал своих прежних товарищей, с кем дружил в школе, военном училище, а потом — в 20-й танковой дивизии Катукова, а также своих родных. Впрочем, последних было очень мало — только дед Василий да бабка Матрена. Отец, Михаил Семенович, герой Гражданской войны, скончался от ран пять лет назад, а мать он вообще не помнил: умерла вскоре после родов. Отец ее очень любил, а потому потом не женился, братьев-сестер у него по этой причине не было — кроме каких-то дальних троюродных, но те жили где-то под Владимиром (от его родной деревни в Рязанской губернии — сотни километров), и он их практически не знал. Как и они его.
Дима добрался до открытого окна, сел на подоконник и закурил. Папиросы позаимствовал у Замойского — где его собственные, неизвестно, а звать Прохора он почему-то постеснялся — наверное, уже давно дрыхнет. За окном было темно, хоть глаз выколи, и непривычно тихо. В русской деревне даже самой глубокой ночью есть какие-то звуки — далекий лай собак, сонное мычание коров, тихое шуршание листьев в саду. А тут — ничего. И Луны тоже нет — ушла куда-то за тучи. Дима немного посидел, покурил, повспоминал, а затем выключил свет и завалился на кровать. Пора и ему спать, завтра в всем разберемся. Как говорится, утро вечера мудренее.
* * *Утро началось с очередного посещения военврача Арефьева. Но тот пришел не один, с ним был высокий, сухощавый, подтянутый, прямой, словно палка, полковник. При виде которого Замойский (штабс-ротмистр уже проснулся и даже успел умыться и побриться) вскочил с кровати и попытался вытянуться во фрунт (насколько это позволяло перевязанное плечо). Полковник мельком взглянул на него и махнул рукой — сидите, штабс-ротмистр. Потом обратился к Диме:
— Ваше высочество, мне сказали, что у вас амнезия, вы никого не помните, поэтому позвольте представиться: Николай Алексеевич Вакулевский, начальник штаба Первой механизированный бригады.
Дима попытался встать, чтобы приветствовать полковника, как положено, но тот усадил его обратно — не нужно, вы еще слишком слабы.
— Э… ваше высокоблагородие, — вспомнив правильное обращение, сказал Дмитрий, — можно попросить вас… чтобы без всяких церемоний… Мене, право, неловко.
— Хорошо, Дмитрий Михайлович, — кивнул Вакулевский. — Скажите, как вы себя чувствуете?
— Еще не очень, — честно признался Дима, — голова часто болит. Но если что… То готов, прямо сейчас.
— Нет-нет, не нужно! — замахал руками полковник. — Наоборот, я хотел попросить Владимира Ивановича (кивок на подполковника Арефьева) еще вас у себя подержать — до полного выздоровления. Обстановка у нас сейчас тихая, спокойная, противник никаких действий не предпринимает, лежите себе спокойно. Полагаю, через недельку-другую вы поправитесь и сможете вернуться в роту — причем вместе с господином штабс-ротмистром (кивок уже на Замойского). Торопиться совсем не стоит… А вашему батюшке, государю-императору, я сам напишу. Надо же сообщить ему о вашей геройской атаке!
— А разве она была геройской? — удивился Дима. — Мне сказали, что мы ее, по сути, провалили — противника не прогнали, а две машины в бою потеряли. Да еще людей…
— На то она и война, чтобы солдаты гибли, — философски заметил Вакулевский. — Что поделать… Но потери¸ к счастью, оказались не такими большими, рота может сражаться дальше. Ваша атака все же имела определенный успех: вы показали японцам нашу силу, теперь они в землю зарылись, сидят и не высовываются. За проявленную храбрость я собираюсь представить вас, Дмитрий Михайлович, к «Анне» четвертой степени. С мечами, разумеется. Ну, и штабс-ротмистра тоже…
Вакулевский покосился на Семена, и тот снова попытался принять стойку «смирно». Полковник опять махнул рукой — отставить! После чего общим кивком попрощался со всеми и покинул палату.
Арефьев бегло осмотрел Замойского («Вам на перевязку, не забудьте!») и принялся за Дмитрия — долго мучил его, заставлял следить глазами за кончиком карандаша, вставать, ходить, приседать и т.д. И, в конце концов, изрек: «Вижу, что вам сегодня гораздо лучше — сами ходите, есть аппетит (кивок на неубранные со вчерашнего вечера остатки еды), выглядите неплохо. Это положительная тенденция, надеюсь, что и память у вас скоро восстановится».
Дима вымученно улыбнулся: тоже на это очень надеюсь. Но слова военного эскулапа его обрадовали — хорошо, что он идет на поправку, значит, в скором времени сможет вернуться в строй. После осмотра подполковник, отдав несколько распоряжений молодому фельдшеру, тоже покинул палату — в госпитале были и другие раненые.
— Слушай, Семен, а что у тебя с Вакулевским? — спросил соседа Дима. — Я заметил, что он на тебя глядит, как на неродного. И обращается строго по званию…
— Да была тут одна история, — невесело усмехнулся Замойский. — Не хотелось вспоминать, но раз у тебя амнезия, придется все же рассказать — ты тоже имел к ней самое прямое отношение…
Романов кивнул — давай, рассказывай. Ему было очень интересно, что же такого натворил Семен, что начштаба бригады смотрит на него волком.
— Случилась это примерно три недели назад, — начал Замойский, — когда мы только выгрузились с эшелонов и двинулись маршем сюда, к Хамарбаду. Ты со своим экипажем шел впереди, в авангарде, я на «Муромце» — сразу за тобой. Идем, значит, мы через сопки и тайгу, время от времени останавливаемся, не слишком спешим — дорога плохая, неровная, узкая, особо не разгонишься, к тому же за ходовой нужно внимательно следить, не сломалось бы чего… И вот на одном из дневных привалов к нам выходят два местных охотника и предлагают купить оленя — только что завалили. Говорят, настоящий красавец, весит не менее двадцати пудов… Просят за него двадцать пять рублей и бутыль спирта — выпить очень хочется. Что понятно: местные любят к бутылке приложиться, но далеко не всегда это им удается, ближайшая винная лавка — более чем в ста верстах. И деньги им тоже были нужны — купить для своих баб тканей, ниток, иголок, пуговиц, всякой-разной мелочевки… А для себя — табак, спички и патроны.