Терзаемый (ЛП)

Он усмехается, низкий, невесёлый звук эхом разносится по безмолвному лесу.
— Пойдём. Всё будет гораздо проще, если ты не станешь сопротивляться.
За его спиной выступают ещё жнецы, бесшумно выходя из тьмы и приближаясь ко мне.
— Ладно-ладно, обойдёмся без твоей группы поддержки, — говорю, стараясь звучать беспечно, хотя они уже схватили меня, и каждая ладонь ощущается как тиски, сжимающие кости. — Я просто… занимался общественно полезным делом. Соседскую помощь оказывал, знаешь ли.
  
Меня тащат прочь. Коса, вонзённая в грудь, отзывается ударами боли при каждом шаге.
— Общественно полезным делом? — произносит Офиэль, в голосе его сочится неодобрение. — У тебя будет достаточно времени для этого в Чистилище.
И тут всё останавливается.
Лили застывает в дверном проёме, широко распахнув глаза от ужаса. За её спиной мерцает эфирный свет, дрожащий и гаснущий, пока дверь медленно закрывается. Её лицо, минуту назад изрезанное горем, теперь становится маской чистого страха.
Арк-жнецы, которых, будем честны, вряд ли учили ожидать, что из Эфирных Врат внезапно вывалится человек, на мгновение теряются. Первым приходит в себя Офиэль: обычно непроницаемое лицо теперь искажено недоумением.
— Как ты сюда попала, девчонка? — требует он, голос становится резче, с оттенком подозрения.
Лили не отвечает. Она только смотрит: на меня, на массивные фигуры арк-жнецов, держащих меня как пленника, на Офиэля… и снова на меня. По лицу видно, как лихорадочно крутятся шестерёнки в этом маленьком человеческом мозгу.
Офиэль раздражённо фыркает, явно теряя терпение.
— Неважно. Не имеет значения, — он машет двум громилам рядом со мной. — Взять её.
Жнецы по бокам усиливают хватку, и холод вдруг становится чем-то гораздо хуже, чем холодом, чем-то, что ощущается так, будто сейчас меня окончательно сломают. А в следующую секунду они уже хватают и её.
Лили кричит — маленький, отчаянный звук, который почти сразу проглатывает давящая тишина Мрачных Плоскостей.
Багровые Владения вполне оправдывают своё название. Здесь всё оттенка злого, раздражённого красного: от кирпичей этой «очаровательно разваливающейся» камеры до пульсирующих, похожих на жилы переплетений под потолком. Лили словно растворяется на этом фоне, бледнея на глазах.
— Эй! Арк-жнецовская бригада! Обслуживание номера! Я бы хотел поменьше экзистенциального ужаса к моим страданиям, пожалуйста! — кричу я, тряся решётку.
Голос эхом прокатывается по давящему коридору и, разумеется, остаётся без ответа. Прелестно.
Лили кашляет, и этот сухой, дребезжащий звук режет по моим несуществующим нервам. Подземный Мир убивает её, высасывая жизнь из смертного тела.
— Векс… — её голос едва слышен.
Я опускаюсь рядом.
— Полегче, дорогая. Береги силы. Накричишь на меня потом. Ну знаешь… когда мы будем потягивать мохито на залитом солнцем пляже после того, как я, разумеется, вытащу нас отсюда благодаря своему непревзойдённому уму и коварству.
Решётка со скрежетом расходится, прерывая мой, безусловно, гениальный план побега.
В дверном проёме стоит Офиэль, источая самодовольство, как сломанный нимб. Рядом с ним Талия. Её тёмные глаза остаются нечитаемыми.
— Векслорн, — тянет Офиэль голосом, сочащимся притворным сочувствием. — Какая жалость. Но, по правде говоря, винить тебе стоит только себя. И, возможно, свою маленькую… подружку.
Он театральным жестом указывает на Лили.
Я сужаю глаза.
— Она — основная причина, по которой ты оказался в этой каше, — добавляет он.
— К сути, Офиэль. У меня нет вечности слушать твою мелодраматическую чушь.
Он усмехается, издавая жестокий, глухой звук. Затем переводит внимание на Лили, его взгляд тревожный и напряжённый.
— Милая, почему бы тебе не спросить Векслорна, как вы познакомились? Уверен, он расскажет очаровательную историю. Историю о… совпадении.
— О чём он говорит, Векс? — Лили смотрит на меня, нахмурившись.
У меня в животе всё стягивается узлом. Я избегаю её взгляда, уставившись в шершавый пол камеры.
— Он пытается залезть тебе в голову, Лили. Не слушай его.
Улыбка Офиэля становится шире.
— О, думаю, она заслуживает знать. Правда ведь, Векс? Расскажи ей про день вашей встречи. Расскажи ей… про её отца.
Я вздыхаю с сожалением. Я не могу ей солгать. Уже нет.
— Ладно. Он прав, Лили. В день, когда мы познакомились… тебе было восемь. Я пришёл забрать душу твоего отца. Он должен был умереть в тот день.
Её глаза распахиваются. Шок и что-то похожее на предательство расцветает в них одновременно.
— Что?..
— Но потом я увидел тебя, — продолжаю я. — И я… не смог. Я управлял временем. Дал ему ещё несколько лет. Но его срок снова настиг его, Лили. Поэтому я и ушёл. Я не смог смотреть тебе в глаза после этого. И не смог сказать тебе правду.
По её лицу текут слезы, тихие и опустошающие. Она отводит взгляд, устремив его в какую-то далёкую, невидимую точку.
Я тянусь к ней, но рука зависает в воздухе. Лили отшатывается, резко отдёргивая руку, избегая моего прикосновения так, будто я раскалённый уголь. Отказ жалит сильнее любого лезвия.
— Какие трогательные воспоминания. Но долг зовёт, — Офиэль покровительственно прищёлкивает языком.
Он распахивает дверь камеры и протягивает Лили руку, приклеив к лицу тошнотворно сладкую улыбку.
— Пойдём со мной, милая. Я о тебе позабочусь.
Ярость, грубая и неукротимая, захлёстывает меня.
— Не смей, блядь, к ней прикасаться!
Офиэль меня игнорирует, не отрывая взгляда от Лили. После мучительной паузы она всё-таки вкладывает ладонь в его руку. Он выводит её из камеры, и они растворяются в тёмном коридоре.
— Куда ты её тащишь?! — реву я, бросаясь на решётку.
Талия, молчавшая до этого, поворачивается ко мне. В её лице столько жалости, что меня передёргивает.
— В Собор.
— Зачем? — выдыхаю я, сарказм исчез, уступив место настоящему отчаянию. — Почему вы просто не отпустите её?
— Она видела слишком много, Векслорн. Мы не можем рисковать тем, что она принесёт в человеческий мир доказательства нас и нашего мира. Её будут держать там, пока она не погибнет. А потом… — Талия с трудом сглатывает. — Офиэль сотрёт её. Сотрёт из памяти всех, кого она когда-либо знала. Будто её никогда не существовало.
Она разворачивается и уходит, оставив меня одного в холодной, красноватой камере.
Я падаю на колени. Тяжесть провала давит на меня.
Я пытался защитить её. Пытался дать ей больше времени. Но всё, что я сделал, — это привёл её прямо к смерти.
Я подвёл её. Окончательно и бесповоротно.
И мысль о том, как Лили исчезает, как её вычёркивают из самого существования, становится пыткой, которую я не могу даже представить, не то, что выдержать.
Собор холодный. Не просто холодный, а такой, от которого ломит кости. Такой, что просачивается внутрь, до самого костного мозга. Три дня. Три грёбаных дня я торчу в этом мрачном Подземном Мире. Три дня без еды и воды, и моё тело орёт от боли и слабости. Каждый вдох становился тяжелее предыдущего, воздух здесь густой, удушающий, будто вытягивает из меня жизнь прямо с каждым выдохом.
А Векс? Господи… Векс. Он, наверное, всё ещё гниёт в той камере.
Мои чувства превратились в спутанный клубок, в колючую лозу, которая душит любые попытки мыслить ясно. Я в ярости. В ярости из-за того, что он не сказал мне правду, что всё наше… что бы это ни было, оказалось построено на фундаменте лжи.
  
Но под злостью есть ещё кое-что. Грела мысль о том, что он пытался выиграть мне больше времени с папой, что он за меня боролся. Звучит жалко, да? Цепляться за крошку надежды посреди этой пустой, выжженной безнадёжности.
А теперь, из-за всей этой чертовщины, я, возможно, никогда его больше не увижу. В чём ирония? Моё и без того ослабленное тело угасает с каждой минутой. Я всё равно умру.