Охота на Трясогузку (СИ)

Он ушёл, оставив на моей кровати очередной дорогущий подарок в виде золотых часиков, а моя подушка насквозь промокла от слёз. То ли от такого непривычного и почти невероятного «прости», то ли от того, что я неуравновешенная дура.
Господи, ну почему в моей жизни всё так неправильно⁈ 
Весь оставшийся день прошёл в полудрёме, а вечером нарисовался Вадим, и тоже с подарками. Бабам — цветы, детям — игрушки, Кирюхе — мужская компания. Наверное, не зайди он меня проведать, я бы смертельно оскорбилась, но он пришёл. Устроили из моей спальни проходной двор!
  
— Аленький, как ты себя чувствуешь?
— Я не хочу тебя здесь видеть, — процедила я в подушку, но Рябинин невозмутимо парировал:
— Ладно, я тогда свет выключу, — и щёлкнул выключателем.
Уже втиснутая в пузатую вазу цветочная композиция наполнила комнату нежным, чуть сладковатым ароматом. Рябинин поставил букет на стол, а сам уселся в кресло напротив моей кровати и завёл бодрый и непринуждённый монолог. Поведал мне, что на работе всё в порядке, и мне не стоит переживать. Напомнил, что послезавтра новогодняя вечеринка, и он, и весь наш дружный коллектив надеются, что я успею отдохнуть и прийти в норму.
«Брехня — без меня коллектив только вздохнёт с облегчением», — подумала я, а Вадик вдруг резко сменил тему:
— Аленький, ты хоть когда-нибудь меня простишь?
Знал бы он, сколько раз я задавала себе этот же вопрос, и каждый раз спотыкалась о другой: «А что потом?»
А известно что — горбатого только могила исправит.
Хотя, если ориентироваться на Рябинина-старшего, то, возможно, есть надежда, что младший когда-нибудь остепенится. Пал Ильич тоже женился в восемнадцать и немало нагрешил по молодости. Он и Айку заделал, будучи женатым на Вадькиной матери. Но какое мне от этого утешение? Разве что дождаться, когда моему бывшему стукнет сороковник? А там и член поникнет, как подстреленный кавалерист…
Так и не дождавшись моего ответа, Вадик решил продолжить:
— Я ведь и сам знаю, что был идиотом…
— Я тоже знаю, что была с идиотом.
— И что теперь? Считаешь, человек не имеет права на искупление? Саш, ну сама согласись, что в восемнадцать видишь всё по-другому и не ценишь по-настоящему важное. Это же с опытом приходит, а опыт — с годами…
— Или с гАдами.
— Да что ж ты всё время кусаешься, а? Я ведь давно признал, что виноват. Может, и к лучшему, что ты тогда меня не простила, зато у меня было достаточно времени на осознание. Саш, я не верю… не хочу верить, что между нами всё. Да, мы с тобой отлично научились создавать себе проблемы, но отчего бы не попытаться создать что-то хорошее — одно на двоих… м-м? Это же в наших руках.
— Тебе текст папа придумал или личный психолог? Я слышала, что у вас, америкосов, непременно должен быть личный мозгоправ.
— Да куда уж тем психологам против наших русских тараканов! И, нет, Саш, это мой текст… я, кстати, пять лет его репетировал в разных вариациях… а сказал вот совсем по-другому. Но зато от души. И ещё скажу, — он подался вперёд, а я невольно вжалась в стену. — Саш, ты только сейчас не кусайся, ладно? Знаешь, я часто представляю, какими будут наши дети. А ведь у нас с тобой тоже не исключены двойняшки, правда? А прикинь, они же вполне могут быть похожими на Айку, если будут девочки. Я слышал, азиатские гены — очень сильные, хотя глядя на нас с отцом, и не скажешь, да? Но, если честно, мне бы хотелось мелких рыжиков.
И каждое слово будто хлыстом по израненному сердцу. Не верю… ни единому слову не верю, а душа бьётся в истерическом припадке по ускользающим мечтам. Хорошо, что я сижу в темноте, и Рябинин не видит, как мои глаза наполняются слезами. Зато мне в свете уличного фонаря хорошо видно его лицо. И лучше бы не видеть…
Мысленно я уже срываюсь с места и, торопливо избавив ЕГО от одежды, прижимаюсь к обнажённому телу… и шепчу: «Да пропади оно всё!.. Пусть только сейчас, но МОЙ!»… без оглядки, без гордости, без ума…
— Аленький, — Вадик возвращает меня в реальность, где мы — давно чужие друг другу.
— Уходи, Вадим, — мой голос звучит ровно и равнодушно, и на это уходят последние крохи сил. — Выйди отсюда.
Что в его глазах? Удивление? Ярость? Грусть? Я не знаю, потому что он больше не смотрит на меня, а молча встаёт и покидает спальню. А я до крови кусаю губы, сдерживая рыдания и свой порыв — бежать за ним следом… бегом, ползком…
Помню, Стешка говорила, что после слёз непременно должно прийти счастье. Как радуга после дождя. Но пришёл хуэвес*.
*(От автора: Хуэвес (jueves) — четверг по-испански.) 
  
Глава 15
 
Четверг 
Когда-то, выходя замуж за Вадима, я думала, что быть счастливее уже невозможно. Я любила его настолько сильно, что моё бедное сердце просто чудом не лопнуло от неутихающей бури эмоций. Сперва от эйфории, а потом — от боли.
Но я выжила. А заняв кресло Рябинина-старшего, снова почувствовала себя почти счастливой. Молодая, красивая, успешная!.. Не хватало лишь того ощущения полёта, когда знаешь, что ты любима… что для кого-то ты — центр вселенной. Но, выбрав Гора, я снова ошиблась. В его тёмной и мрачной вселенной слишком холодно, и ей никогда не стать моей надёжной гаванью.
Как же так вышло, что всё, обещающее сделать меня счастливой, расшатало мою нервную систему до состояния «взрывоопасно»?..
Всю ночь я прокрутилась с боку на бок, потеряла литр слёз, выкурила полпачки сигарет и пришла к выводу, что необходимо срочно избавиться от всех раздражителей. Осталось потерпеть всего два дня. С этой мыслью я решительно вытерла мокрые щёки и уже под утро от усталости провалилась в сон. Откуда меня почти сразу безжалостно выдернули.
Так начался мой хуэвес.
А всё Айка — ей пришло в голову, что я уже достаточно хорошо себя чувствую, чтобы посвятить свой день двум маленьким кровопийцам. И, вручив мне детей, она с лёгким сердцем умчалась на свои работы.
— Так, мелюзга, а что у нас с вами на завтрак? — радостно пропела я, и две пары глаз, чёрные и серые, с восторгом и предвкушением уставились на меня.
И сразу стало ясно, что на завтрак, обед и полдник у них — мои нервные клетки.
И вроде далеко не в первый раз я в роли няньки, но сегодняшний день дался как-то особенно сложно. Правда, есть и плюс — страдать по мужикам совершенно некогда. В итоге к вечеру я отупела, оглохла, похудела килограммов на тридцать и почувствовала себя совершенно больной и старой. И если умный и благородный Пушок всячески старался мне помочь, то долбоёб Август (это второй наш кобель) с радостным азартом потворствовал всем шалостям малышни и усугублял беспорядок.
И как с этим чокнутым зоопарком справляется Айка? А Стешка, когда жила с нами, ещё успевала готовить и чистоту наводить. Одна я здесь неудельная. Всё же зря я отговаривала Айку от детского садика (племяшек было жалко), а вот сейчас думаю, что это просто чудесное учреждение, и пора бы уже наших девчонок запускать в большой коллектив.
Моим спасением стал Кирилл.
Домой он вернулся первым и…
— Всё, малышня, к вам свежая лошадка прискакала, а уже объезженная кляча поковыляла в стойло, — бросила я, и пока пищащие Кирюшки гроздьями повисли на папе, опрометью сбежала в свою комнату.
И в этот момент особенно остро стало жаль профуканную квартиру. Но теперь-то что? Хотя если собрать в кучу и продать все подаренные Гором цацки, то там наверняка хватит на скромную однушку.
С досадой и опозданием я подумала, что даже не предложила Кирюхе поесть. Что ни говори, а хозяйка из меня никакущая. Наверное, и мамаша выйдет не лучше.
  
А спустя час наш сумасшедший дом снова стал полон. Я поняла это, когда к детскому визгу и собачьему лаю примешался грохочущий бас Геныча.
Стешка вихрем ворвалась в мою комнату, расцеловала, рассмотрела, ощупала и выпалила почти без пауз:
— Сашок, выглядишь уставшей. Я вам там вкусняшек п-принесла. А кстати, ты уже знаешь новость? Эллочка тебе ничего не г-говорила?