Продана Налгару (ЛП)

Он был здесь. Зарок. В постели рядом с ней.
Не развалился. Не касался её. Просто был там — обсидиановая статуя, высеченная из тени и войны, и его присутствие своей тяжестью прогибало воздух вокруг. Его багровые глаза, тлеющие, как угли во мраке, были устремлены на неё. Не просто нервирующие. Магнетические.
В тот момент, когда она встретилась с его взглядом, он пошевелился. Медленное, текучее движение, которое выбило воздух из её легких. Его рука поднялась, пальцы зарылись в её волосы. Прикосновение было невероятно лёгким, почти благоговейным, словно она была чем-то редким и хрупким, извлечённым из вековой пыли.
  
Его.
У неё перехватило дыхание. Её волосы — когда-то тёпло-каштановые, поцелованные солнцем — стали темнее. Не просто приглушённые красным свечением. Чёрные. Бездонная пустота, как бесконечный космос за его глазами.
Она отпрянула, натягивая простыню на грудь.
— Какого чёрта? — голос прохрипел, саднивший и чужой в её собственном горле. Холодная дрожь пробежала по спине. — Как долго ты здесь? Наблюдаешь за мной?
Он не ответил. Даже не моргнул. Он склонил голову, изучая её с осторожным терпением хищника — или учёного, наносящего на карту неизведанные звёзды.
Её пальцы метнулись к горлу. Гладкая кожа. Никаких новых ран. Никакой боли от свежего насилия. Пил ли он снова, пока она спала? Она нащупала лишь слабое покалывание старых шрамов. Ни боли. Ни крови. Но холод в костях стал глубже.
— Нет, — промурлыкал он. Переводчик зажужжал в её разуме, превращая его низкий бархатный голос в слова. — Я больше не брал у тебя.
Звук прошел сквозь неё дрожью, словно прикосновение шёлка к обнажённой коже.
Его губы изогнулись в медленной, опасной улыбке.
— Я мог бы. Ты бы не узнала.
Тело предало её — жар устремился туда, где должен был гореть гнев. Это ощущалось как утро после ночи вместе, тихим и интимным, хотя ничего в них не было ни тем, ни другим. Он был прав. Она была беззащитна. Открыта.
— Здравствуй, человек, — выдохнул он. Его пальцы снова призрачно скользнули по её волосам, прежде чем отступить. Переводчик повторил слова, мягкие и вторгающиеся.
Пульс грохотал в ушах, когда она заставила себя встретить его взгляд.
— Не называй меня так, — прошептала она, хрупкая, как стекло.
Одна чёрная бровь приподнялась.
— Ты бы предпочла… моя?
Заявленное право повисло между ними, невысказанное, но тяжёлое, как железо.
Она вздрогнула. Его взгляд не смягчился. В нём не было насмешки, ухмылки или жестокости — лишь та непоколебимая уверенность. Тихая собственническая власть, врезанная в каждую безупречную линию его лица.
Она ненавидела то, что он красив. Ненавидела, что видела в нём нечто близкое к нежности. Ненавидела, что какая-то отчаянная часть её не была напугана так сильно, как должна была бы. Ярость была единственным щитом, что у неё остался, и даже он давал трещину.
Её пальцы сильнее сжали простыню.
— Почему ты здесь?
Он изучал её долгую секунду, прежде чем подняться с кровати с той текучей грацией, от которой у неё сжался желудок. Даже купаясь в кровавом свете, он двигался как тёмный бог: высокий, неземной, опасный.
— Я хотел увидеть, — тихо сказал он, — проснёшься ли ты неизменной.
Слово свернулось змеёй в её разуме. Неизменной?
Сердце застучало слишком быстро. Он стоял, наблюдая за ней через каменный пол; рубиновый свет раскрашивал его кожу фиолетовыми тенями. Его выражение лица было сводяще с ума спокойным.
— Не надо, — прохрипела она, когда он шагнул ближе.
Она попятилась, дрожа; гнев смешивался с растерянностью, отчаяние подтачивало остатки её сил.
— Ублюдок, — огрызнулась она; слова хлестнули, как удар кнута.
Она сбежала — недалеко, бежать было особо некуда, — но в единственное место, которое казалось хоть отдалённо её собственным. Кровать. Эта проклятая шёлковая постель, надушенная и коварная. Она заползла на неё, как загнанный зверь, кутаясь в простыни, словно в броню.
С терпением чего-то древнего он последовал за ней. Это спокойствие было хуже ярости. С яростью она могла бороться. Это тихое присутствие, эта неумолимая гравитация стачивали её, как вода камень.
— Не трогай меня, — процедила она.
Зарок остановился у кровати. Он не двигался, не тянулся к ней. Просто стоял, сверкая красными глазами.
— Ты не выпускаешь меня отсюда, — резко бросила она, голос был сорван. — Ты ждёшь, что я буду просто сидеть в этих стенах? Не имея ничего — и никого, — просто ждать, пока ты появишься и возьмёшь то, что хочешь? — Её голос становился громче с каждым словом. Недели проглоченных эмоций вырвались наружу, как огонь. — Ты забрал всё. Мой дом. Мою планету. Мою жизнь. Я должна забыть, кто я такая? Стать твоим питомцем? Быть благодарной за любые объедки, что ты мне бросишь? — Она дрожала. — Ты сведёшь меня с ума. Я умру здесь. Одна. Потерянная. Этого ты хочешь?
Его взгляд не дрогнул. Свет огня заставил его глаза гореть ярче, глубже. На мгновение ей показалось, что она увидела, как в них что-то мелькнуло — узнавание. Даже вина. Но это исчезло прежде, чем она успела дать этому имя.
Он не ответил. И, возможно, это было к лучшему. Потому что, если бы он заговорил, она могла бы сломаться.
Тогда он подошёл к ней, медленно и намеренно, и сел на край кровати. Одна рука опиралась позади него, тело расслабленное, но властное, словно ему принадлежало всё в этой комнате — включая её.
Горло Сесилии сжалось. Его было слишком много. Тёмные волосы рассыпались по плечам, ловя багровый свет, как сеть из чёрного огня. Рот слабо изогнулся, жестокий и прекрасный. Он выглядел как дьявол в шелках.
— Если ты хочешь свободы, — сказал он томным тоном, — я дам тебе больше. — Его голос ласкал её кожу, вызывая мурашки, которые она презирала. — Я дам тебе то, на что можно смотреть. Что изучать. Чем пользоваться. Что держать в руках. Ты выучишь наш язык. В конце концов… — Его улыбка стала глубже. — Ты теперь одна из нас.
Сердце ударилось о рёбра. Одна из нас. От этих слов повеяло холодом.
— Но ты меня не отпустишь, верно? — спросила она.
Его улыбка не дрогнула.
— Нет, — просто сказал он. — Ты моя. — Слова упали, как камни в стоячую воду. — И я решил… — Он наклонился ближе, взгляд скользнул к её губам, горлу, сердцу. — Ты мне очень нравишься.
Жар и ужас скрутились в груди. Почему его слова ощущались одновременно как клеймо и как обещание?
— А теперь… — Его рука потянулась к ней, убирая прядь волос со щеки; прикосновение было тёплым и уверенным. — Иди ко мне, мой сладкий человек. — Его голос был мурлыканьем, мягким, но острым, как лезвие ножа. — Позволь мне доставить тебе удовольствие. Позволь мне заставить тебя забыть твой маленький умирающий мир. — Его палец коснулся уголка её рта. — Тебе стоит забыть.
Она резко отвернулась.
— Нет. — Слово ударило, как кремень.
Она не билась и не кричала, хотя искушение было велико. Ей потребовалось всё самообладание, чтобы оставаться неподвижной. Она стояла на своём, проверяя его. Послушает ли он? Какой-то глубокий инстинкт шептал ответ — вероятно, нет. И всё же он слушал. Пока что. Он пил её кровь, да. Касался её. Но никогда не принуждал к большему.
— Нет, — повторила она громче. — Оставь меня в покое.
Зарок склонил голову, изучая её, как пламя, которое отказывается гаснуть.
— Я не могу, — тихо произнёс он. — Но если ты не желаешь… — Он откинулся рядом с ней; матрас прогнулся под его весом. — Я не буду навязывать желание. Вместо этого… — Он заложил руки за голову. — Я подожду.
Сесилия сверлила его взглядом.
  
— Что с тобой не так?
Он смотрел в потолок, словно её гнев был лишь фоновым шумом.
— Разве у тебя нет работы? Обязанностей военачальника? Врагов, которых нужно сокрушить?
— Я умею делегировать, — ответил он. — А мои враги знают, что переходить мне дорогу не стоит. Здесь, на Анакрисе, я настолько близок к всемогуществу, насколько ты когда-либо увидишь.