Продана Налгару (ЛП)

— Высокомерный урод, — пробормотала она. — Уверен в себе, да?
— Я заслужил это, — сказал он. — Я проливал за это кровь. Всё, что ты видишь — эта крепость, эти армии, — построено на жертвах. На страданиях.
Трещина. Взгляд под стальную поверхность.
— Значит, — надавила она, — ты не всегда был таким… неприкасаемым?
— Нет, — признал он. Его голос потерял долю своей жёсткости. — Я родился никем. Мои родители погибли в битве, когда я был юн. Ожидалось, что я последую за ними. Остальные считали меня дефектным.
  
— Дефектным? — эхом отозвалась она.
— Мутация, — пояснил он. — Сильнее. Быстрее. Целители не могли этого объяснить, поэтому боялись. Но я сражался. Я заставил их увидеть. Кровь купила моё место. Дисциплина удержала его. Со временем… я стал сильнейшим.
— А потом? — её голос стал тише.
— Потом Лакрис поняли, что только я могу защитить их. — Его губы изогнулись в горькой полуулыбке. — Так они дали мне трон. Но лидерство — это изоляция. Меня уважают. Боятся. Но не знают.
У неё перехватило дыхание. На мимолетную секунду она увидела очертания чего-то живого и болезненного за его властью. Возможно, он взял её ради удовольствия. Ради контроля. Но, может быть… может быть, он просто одинок.
И, возможно, это была та самая трещина, которую она могла использовать.
Она выдохнула, глядя на переводчик, слабо мерцающий на кровати. Может быть, изучение его языка станет чем-то большим, чем просто выживание. Может быть, это станет оружием. Или мостом.
— Иди сюда, — мягко сказала она.
Медленно и настороженно он приблизился к ней. И она не остановила его.
Сердце колотилось — теперь не от страха, а от чего-то более горячего, странного.
— А твой вид вообще…? — Она заколебалась, затем спросила прямо: — Секс приносит вам удовольствие?
Его глаза вспыхнули, как два солнца.
— Я думал, ты никогда не спросишь, — сказал он, сверкнув зубами в усмешке, от которой у неё сбился пульс.
— Тогда почему ты не взял и это у меня тоже? — спросила она ровно.
Его улыбка угасла, сменившись чем-то более тёмным.
— Мы не безмозглые звери, — произнёс он. — Ну, может быть, мы и звери. Но я чувствовал… что это будет слишком. Я и так теряю слишком много контроля рядом с тобой.
— Ты звучишь удивлённым, — заметила она.
— Так и есть, — признал он. — Я никогда не ожидал, что простой человек…
— Простой человек? — перебила она, выгнув бровь. — Который, судя по всему, заставляет могущественного военачальника терять рассудок?
Его смех — грубый, глубокий звук, похожий на скрежет гравия, — поразил её.
— Твоя непокорность, — сказал он, — почти очаровательна.
Его тон потемнел.
— Иди сюда.
Она не пошевелилась. Но дыхание перехватило.
— Иди, — повторил он мягко. — Мы оба хотим узнать, что будет дальше.
И да поможет ей бог, часть её действительно хотела. Она вздернула подбородок, цепляясь за остатки непокорности — единственную броню, что у неё осталась.
— А если я откажусь?
Зарок склонил голову, развеселившись. Раздражающе спокойный.
— Ты не можешь.
Слова упали между ними, как расплавленный металл: высокомерные, уверенные и не совсем ошибочные.
А затем, медленными, нарочитыми движениями, он начал раздеваться.
Она ожидала спешки. Грубости. Чего-то дикого.
Но нет.
Это было представление. Этюд о грации и доминировании.
Сначала он сбросил тяжелые сапоги; каждый глухой удар эхом отдавался от каменного пола. Затем последовала туника, стянутая через голову и отброшенная в сторону, открывая торс, который казался высеченным из самой войны: широкий, бугрящийся мышцами, холст жестокой истории, вытравленный бледными шрамами.
Она смотрела, невольно завороженная.
Затем настала очередь застёжек на его чёрных брюках, расстёгнутых без спешки. Ткань скользнула вниз по мощным бёдрам, обнажая полную, невозможную реальность его тела.
Всё это время на нём оставалась лишь одна вещь: чёрный металлический обруч, венчавший голову и ловивший багровый свет, словно символ какого-то древнего бога. Его чернильно-тёмные волосы рассыпались по плечам и груди, дикие и прекрасные, являя резкий контраст с холодной дисциплиной его присутствия.
Он стоял перед ней, полностью обнажённый, не знающий стыда; мощь пульсировала в каждой линии его тела.
И у неё перехватило дыхание.
— Поздравляю, человек, — тихо произнёс он голосом, похожим на бархат поверх стали. — Ты полностью обезоружила самое могущественное существо на Анакрисе.
Она не ответила. Не могла. Глаза предавали её, сканируя его, вбирая невозможную истину его формы.
А потом она увидела это.
Его.
Не просто возбуждённого — а раздвоенного. Два члена, прижавшиеся друг к другу, толстые, налитые кровью, оба стоящие по стойке смирно — доказательство его инопланетной биологии и неоспоримого желания.
О боже.
Она сглотнула.
— Ты… — начала она, но слова не шли. Зрелище было слишком ошеломляющим. Шокирующим. Пугающим.
Но также… интригующим.
Чёрт.
Он улыбнулся её молчанию. Слишком самодовольно, слишком опасно.
Она ненавидела эту улыбку.
Но ещё больше она ненавидела вспышку жара, свернувшуюся внизу живота.
Потому что правила здесь были другими. Мир изменился. И она больше не знала, кто она в нём такая.
Глава 27
Два.
Грёбаных.
Члена.
Её мозг заглох.
Коварная часть её разума — та самая, которую она большую часть взрослой жизни хоронила под доводами рассудка, логикой и судебным этикетом, — рванулась вперёд с пугающим интересом.
Что именно он должен с ними делать?
Идеальной формы. Тускло поблескивающие в красном свете. Того же оловянно-серого цвета, что и остальное его безупречное, высеченное битвами тело. Первый был длинным, толстым, увитым венами, как жестокое обещание. Второй — тоньше, слегка изогнутый — выглядел почти… адаптивным. Созданным для чего-то более точного.
Созданным для неё.
О чёрт. Ей не следует так думать. Не здесь. Не сейчас. Не после всего, что он сделал. Но жар, свернувшийся в животе, был слишком неоспоримым, чтобы его игнорировать. Этот мужчина — нет, существо — был ходячим грехом. Инопланетным. Жестоким. Собственническим.
И прекрасным.
Она раздула ноздри. Она снова чувствовала его запах. Эту невозможную, вызывающую привыкание смесь специй, жара и первобытного самца. Что происходит? Её чувства были острее, чем когда-либо: зрение, слух, осязание — всё усилилось. Обострилось. Её тело менялось. Она чувствовала это глубоко в костях, в том, как густая и быстрая кровь пульсировала в ней, жаждая.
Она теряла себя.
Свою личность.
Свою волю.
Свой контроль.
И, что ужасно, ей было плевать.
Сесилия твердила себе, что у неё есть план. Стратегия. Что, уступив, она получит рычаг давления. Заберётся ему под кожу. Сделает так, чтобы её хотели, а не просто владели ею. Что её удовольствие — её добровольная капитуляция — сделает её сильной в его глазах. Даст ей клинок, который однажды можно будет приставить к его горлу.
Она станет той, кто даст ему то, чего не мог дать никто другой.
И однажды он будет слушать её. Подчиняться ей. Нуждаться в ней.
Вот что она говорила себе, даже когда тело предавало её целиком и полностью.
Она пошевелилась на кровати, томная и кошачья, приподнявшись на локте; взгляд медленно скользил вниз по его великолепному, разрушительному телу. Покрытый шрамами и совершенный. Грубый и элегантный. Каждый дюйм его был создан для войны — а теперь, каким-то образом, для неё.
— Я не знаю, кто ты на самом деле, — медленно произнесла она; голос был низким и дымчатым. — Или почему твой вид находит людей такими… лакомыми. Но, похоже, у наших видов есть кое-что общее.
  
Его красные глаза сверкнули.
— Все разумные двуногие произошли из одного места. Этого следовало ожидать. Это слияние наших видов — не новость. Когда-то мы были единым целым.