Продана Налгару (ЛП)

Зарок даже не моргнул.
— Пусть.
Велкар ударил кулаком себя в грудь.
— Мы должны ударить сейчас. Пока он не набрал силу.
Зарок поднялся из-за стола — медленно и размеренно, словно пробуждалось нечто древнее. Казалось, воздух вокруг него сгустился.
— Мы?
Велкар замер.
Зарок шагнул вперёд. Его мощь была осязаема — сила, которой не нужны ни крики, ни угрозы. Только присутствие.
  
— Ты думаешь, мне нужно твоё позволение, чтобы прикончить такого жалкого предателя, как Вувак?
— Нет, — ответил Велкар низким, твёрдым голосом. — Но я думаю, что вы отвлеклись.
Последовала тишина — долгая, тяжёлая.
Затем Зарок улыбнулся. Холодной, тонкой улыбкой.
— Осторожнее.
Велкар не дрогнул.
— Вы взяли человека, военачальник. Одно это уже вызывает вопросы. Вы держите её в своём святилище, как драгоценность, пока Вувак точит свои клинки.
— И?
— Она… мягкая, — произнёс Велкар с чем-то похожим на презрение. — Хрупкая. Ваше внимание к ней — это ненормально. Не для нас.
Глаза Зарока сверкнули, как два красных солнца.
— Ты забываешься.
Велкар напрягся, но не отступил.
— Я говорю лишь правду.
— Правда, — промурлыкал Зарок, медленно обходя стол, — в том, что Вувак — свинья с манией величия. Раздутая туша, играющая в переодевания в краденой броне. Когда я решу раздавить его, мне не понадобится армия. Потребуется один удар. Одна ночь. И я водружу то, что от него останется, на городские ворота в назидание.
Челюсти Велкара сжались, но он склонил голову.
— Как скажете.
Зарок остановился на дальнем конце стола.
— Человек — мой. На этом всё.
Велкар повернулся, чтобы уйти, но заколебался.
— Просто не забывайте, кто мы такие, Зарок. Мы не знаем нежности. Мы не держим питомцев.
Дверь за ним закрылась.
Зарок мгновение стоял в тишине.
Он не знает. Пока нет. Что капля крови Зарока теперь течёт в теле человека. Что её запах — её кожа, её реакции — пробудили нечто более опасное, чем похоть.
Он сжал кулак, глубоко вдыхая носом.
Он разберётся с Вуваком в ближайшее время. Лично.
Но сперва ему нужно решить, что, чёрт возьми, ему делать с ней.
Глава 25
Она осталась одна. Дверь с шипением закрылась много часов назад — по крайней мере, так ей казалось, хотя сказать наверняка было трудно. С тех пор как он ушел, как поднялся с кровати, словно удовлетворенный зверь, и растворился в тенях, время для неё превратилось в череду сюрреалистичных вспышек и долгих периодов тишины.
Сесилия долго лежала неподвижно, прислушиваясь. Тишина казалась густой, почти нарочитой. Ни голосов, ни шума механизмов, лишь тихий, пульсирующий гул чужеродной энергии, скрытой в стенах.
В конце концов, она пошевелилась.
Кровать была до абсурда мягкой, подушки обволакивали её, словно вода, простыни были гладкими, как шёлк. Всё слабо пахло им: металлом, дымом и чем-то мрачно-сладким.
Она приподнялась — мышцы ныли, разум раскалывался — и начала осматриваться.
Апартаменты, если эту клетку можно было так назвать, были огромны. Сводчатые потолки взмывали над стенами из чёрного камня, испещрёнными жилами светящегося серебра. Она прошла через арочные проёмы и обнаружила то, что можно было описать только как личную купальню. Пар висел в воздухе, словно чьё-то дыхание, поднимаясь над глубоким чернильным бассейном, облицованным полированным обсидианом. Флаконы с маслами и ароматными порошками стояли рядами на низких выступах рядом с полотенцами из плотной мягкой ткани, слабо мерцавшей в полумраке.
На каменной скамье лежали аккуратно сложенные мантии. Её размера. Разумеется. Кто-то — он — выбрал их для неё.
Желудок заурчал, резко и внезапно. И именно тогда она услышала это: тихий щелчок двери позади.
Сесилия резко обернулась.
Вошла фигура: высокая и женственная, гуманоидная, но безошибочно чужеродная. Её кожа была цвета потемневшей меди, волосы заплетены назад в толстые жгуты. Глаза были тёмными и непроницаемыми. На ней было простое церемониальное одеяние. Она не говорила. Переводчика не было — очевидно, намеренно. Ни вопросов. Ни просьб. Ни приказов.
Женщина двигалась с отточенной грацией, поставив сияющий чёрный поднос на ближайшую поверхность. Затем, даже не взглянув на Сесилию, повернулась и ушла.
На подносе ждали еда и вода. Мясо было обжарено снаружи, но блестело сырой плотью внутри. Какое-то инопланетное животное, она не узнала его, но запах ударил в нос: насыщенный, металлический, аппетитный. Рот наполнился слюной. Вода была прозрачной, со слабым серебристым отливом, пахла сладостью, почти терпко.
Яд? Возможно. Вероятно, нет. Он не стал бы так утруждаться только ради того, чтобы тихо убить её.
Она поела — из-за голода, из необходимости. Не по выбору. На Земле ей бы и в страшном сне не приснилось есть такое, но сейчас она была дико голодна. Она не собиралась набрасываться на еду, но набросилась. Тело жаждало этого: белка, соли, жира. Что-то первобытное шевельнулось в груди, и она возненавидела этот голод, возненавидела то, насколько удовлетворенным почувствовало себя тело, когда она закончила.
Что со мной происходит? Она старалась об этом не думать.
Вместо этого она приняла ванну.
Вода успокоила ноющие конечности, хотя и не смогла смыть напряжение, тугим узлом свернувшееся в животе. Она задержалась, отмокая в тишине, позволяя жару прогнать озноб, цеплявшийся за кожу.
Выбравшись, она завернулась в одну из мантий — глубокого фиолетового цвета, отороченную серебряной нитью. Она мягко облегала изгибы тела, оказавшись тяжелее, чем выглядела. Удобная. Слишком удобная.
Она нашла путь обратно к огромному окну и выглянула наружу. Ночь опустилась на… эту планету, это место. Она до сих пор не знала его названия.
Мир снаружи слабо мерцал. Тысячи крошечных огней — красных, белых, некоторых мигающих — обозначали то, что, как она догадалась, было городом или поселением внизу. Она мало что могла разобрать, лишь смутные очертания возвышающихся шпилей и зубчатый силуэт гор вдалеке.
Он был огромен. Чужд. Красив холодной, отстранённой красотой. И она была заперта в самом его сердце. Гостья. Питомец. Трофей.
Адреналин наконец отпустил. Тяжесть всего — тела, мыслей, воспоминаний о Земле — обрушилась на неё, как лавина. Она заползла обратно в эту проклятую кровать, в тепло и мягкость, о которых не просила. Натянула одеяло поплотнее и дала волю слезам.
Сначала беззвучным, потом душераздирающим. Она рыдала, пока не заболела грудь, пока не защипало глаза.
И она думала о нём. Об этом существе. Об этом пришельце. Жестоком и нежном. Напряжённом. Голодном. Таким ужасающе нежным — и это потрясло её сильнее, чем когда-либо могло насилие. То, как он касался её. Как удерживал её запястья с пугающей лёгкостью, но не сломал её. Как прижался ртом к её горлу, словно оно принадлежало ему, — а потом оставил в живых.
Почему? Она не знала. И не хотела знать. Но ненавидела то, что помнила ощущение его кожи. Звук его голоса. Выражение его глаз, когда он смотрел на неё так, словно она была его спасением и его добычей одновременно.
И всё же, несмотря на всё это, она была пленницей. Лишенной права выбора. Привезённой сюда ради его забавы. Его желания. Какую бы нежность он ни проявлял, она строилась на фундаменте этой ужасной истины.
И она не знала, изменится ли это когда-нибудь.
Глава 26
Сесилия вынырнула из сна не в тишину, не в прохладную пустоту ночи, а в свет — неестественный, тревожный. Это было не согретое солнцем золото, к которому она привыкла, а вязкий багровый прилив, просачивающийся сквозь высокие окна в чёрных рамах. Комната тонула в оттенках крови и кошмара.
  
На мгновение её пригвоздила дезориентация. Где я?
Затем пришло резкое осознание. Что-то было не так. Глубоко, инстинктивно неправильно. Пульс сбился, когда глаза привыкли к полумраку.