Это все монтаж

– И кто я? – спрашивает он. – Алкоголь? Мужчины? Или круг?
– Мне кажется, я тебя люблю, – говорю я, бросая взгляд в его сторону. – Или что-то в этом роде. Думаю, ты меня тоже любишь, но, может, и нет? С тобой не понять, ты включаешь и выключаешь свои чувства, как лампочку.
– Ну, знаешь, нам все равно крышка. – Он наклоняется вперед и приваливается лбом к моему плечу. Я выдыхаю. Я знала, что он не сможет признаться. – Я не хочу продолжать так же.
  
Он легко касается губами кожи моего плеча и ждет, как я отреагирую.
– Да? – Я тянусь и запускаю пальцы ему в волосы, наконец пересекая черту.
– Да.
– Я бы ушла с тобой, – говорю я, – после Чикаго. Я вроде была не серьезна, но и наоборот.
– Думаю, я это знал, – признается он. – И не смог отпустить.
Я задумываюсь.
– Но меня отпустить ты смог бы?
– Не знаю, – говорит он. – Я пытался, разве нет?
– Почему Маркус? – задаю вопрос, не дававший мне покоя с Мексики. – Почему он стал для тебя последней каплей? После всего, что ты делал на шоу?
– Маркус? – он вздыхает и проводит руками по волосам, прежде чем начать. Снимает очки, дает мне взглянуть ему в глаза. – Когда мы начали съемки в прошлом году, Маркус нравился всем, с кем только ни говорил, но на экране это совсем не работало. Мне потребовалась где-то неделя, но я наконец понял, в чем причина: он подстраивался под своего собеседника. Ему удавалось идеально отразить любого человека, и поэтому он нравился людям. Он знал, чего они хотят, потому что, по сути, становился ими. Продавец из него был отличный. Так что я сделал самый логичный вывод – посоветовал ему стать мной. Под конец сезона я уже не мог просто велеть ему признаться Шейлин в своих чувствах, я должен был объяснять ему, что он чувствует, но как же он был хорош! Ему отлично удавалось озвучивать мои слова так, что они казались правдой. Черт, да практически все, что он говорил, казалось более искренним, чем любое сказанное мною слово. И это меня серьезно подкосило. Что я мог просто вложить ему свои мысли, и из него с ними выходил лучший человек, чем я.
– Неправда, – говорю я.
– Еще как правда. Тебе с ним поначалу тоже было легче, так ведь? Я этого терпеть не мог. Что ты с ним вместе. Потом не мог терпеть, насколько сам одержим этим. Он использовал то, что я ему дал, чтобы сделать больно Шейлин, а теперь использовал то же самое против тебя. Мне от этого тошно было.
Мы смотрим друг на друга, и я знаю, что он тоже сейчас гадает, о чем я думаю. Мы всегда гадаем. Наконец я говорю:
– Почему ты не мог раньше мне это сказать?
– Моя мама умерла, – отвечает он как-то сдавленно и продолжает после слишком долгой паузы: – Ты спросила, как я дошел до жизни такой? Моя мама умерла, и я от горя начал работать на «Единственной».
– Вот это твоя трагическая история? – знаю, что звучит это очень черство, но скольких участников и участниц с такой же историей он продюсировал на этом шоу?
– Думаешь, я не знаю, насколько это слабо? Думаешь, я просто так не люблю о себе говорить? Все, что ты кому-то расскажешь, будет использовано против тебя, – говорит он. – Это первое, чему я научился на «Единственной». Так что нет, я не говорю о своей мертвой матери. – Он делает глубокий вдох, берет себя в руки. – Это был рак, если тебе интересно. Поджелудочной.
– Мне жаль, – бесполезно, запоздало говорю я.
– Мне тоже, – он смотрит перед собой, и у него дергается челюсть. – Та женщина, сильная, умная, яркая женщина, которая меня вырастила, угасла и обратилась в ничто. Мне все время приходилось ей лгать, говорить, что она выглядит будто идет на поправку, и от этого мне стало казаться, что обман делает больнее обманщику, нежели обманутому. Но как я мог о таком говорить? Я мог только не вылезать с площадки «Единственной» и питаться чужими эмоциями и алкоголем, пока не начал чувствовать себя на краю человечности. Мне приходилось играть, когда покидал площадку, понимаешь? На шоу были только эмоции и проецирование, и… – он качает головой, – и как-то так вышло, что я растерял все остальное по пути.
Я почти смеюсь.
– Чертова ирония, – говорю, – наслаждаешься чужой болью, потому что только так можешь позволить себе ее чувствовать.
– Это бред. Называть смерть матери поворотным моментом в моей жизни. Знаешь, что хуже всего? Под конец меня сломала даже не ее смерть, а ожидание. Я был студентом на другом краю страны, пил, принимал наркотики и, честно говоря, спал с невообразимо большим числом девчонок, а потом она заболела, и я вдруг вернулся в эту забытую богом пустыню. Она так долго умирала. Плакала каждую ночь, твердила, что хочет домой, в Малайзию. Перестала говорить по-английски, чтобы я не понимал ее – замечательная вышла смесь боли и стыда. У нее выпали все волосы, мне приходилось ее мыть, и я ничего не испытывал, когда видел ее голой, или когда она ходила под себя, или глядя на то, как отец спивается до смерти вместо того, чтобы помочь. Я даже научился готовить пан ми[42], как ей нравилось раньше. Она съедала немного, улыбалась, говорила, какой я хороший сын, а потом ее этим тошнило. Она знала, что умирает, и я тоже знал. Она была готова уйти, но не могла. За две чертовы недели до конца она прекратила есть. Пить. Говорить. Она продолжала жить, но от нее ничего не оставалось, и от этого почему-то было только хуже. Потому что вдруг она перейдет в следующую жизнь только с этими остатками? Это несправедливо.
Он проводит свободной рукой по лицу, почти царапая, оставляет темно-красные полосы на коже. Я представляю, как он делает то же самое двенадцатью годами раньше, на другом солнечном пляже, в одиночестве. Хватаю его за руку и не даю пустить кровь. Он сжимает мою ладонь.
– Это просто, – говорит он, – отдать им свои чувства. Легко сказать: «Эй, помнишь, как твой дед покончил с собой? Ты не смотрела тогда на свою кожу с мыслью: а не разрезать ли мне ее, чтобы посмотреть, есть ли там внутри еще кто-то живой?» А потом притворяться, что эта идея не имеет ко мне никакого отношения. Она всегда принадлежала им.
Тишина вокруг нас кажется живой, дышит, как будто не может без этого. Я чувствую свое сердцебиение там, где соприкасаются наши руки, где он держит меня, как будто боится, что я его отпущу.
Я глубоко вздыхаю.
– Это ты, – говорю, принимая осознание. – Речь Маркуса об умирающем отце. Ты научил его, как и что сказать.
Он пристыженно пожимает плечами.
– Я узнал в нем себя, и он говорил со мной о раке своего отца так долго, что под конец я почти не мог дышать, потому что вернулся в прошлое, заново переживал мамину смерть. Я был так уверен, что смогу помочь ему, что ему будет легче, чем было мне.
– Почему ты не сказал мне об этом? – спрашиваю, сжимая его руку. Он сжимает мою в ответ. Смотрит мне в глаза. – Ты же знал, что я из-за этого чувствовала к Маркусу, но все равно позволил мне думать, что это его рук дело? Даже после всего?
– Хочешь сказать, ты бы мне поверила? – спрашивает он. – Что бы я тебе ни ответил, ты не смиришься с тем, кто я на самом деле.
– Ответ неверный, – говорю я.
– Нет, – отвечает он, – я и не думал, что верный.
– Хорошо.
– Ты права, знаешь? – говорит он. – На мой счет. У меня как будто выключатель для этого. Для любви? Наверное. Не знаю.
Он на меня не смотрит. Хочет, чтобы я все сказала за него, а я не могу.
Я двигаюсь к нему по песку, забираюсь к нему на колени. Его пальцы скользят в мои волосы, убирают их от лица.
– Почему? – спрашивает он.
– Потому что… – сглатываю, – потому что мое сердце болит при виде тебя.
  
Его губы накрывают мои, больше не мешкая. Рука забирается под завязки моего бикини. Я прижимаюсь к нему, нависаю над ним. Есть в этом что-то иное, открытое, как будто мы связаны как никогда раньше. Его ногти скользят по моей спине, не царапают, но напоминают, как он впился в меня зубами в Чикаго.
Он подается мне навстречу, и я чувствую бешеный ритм его сердцебиения. Его свободная рука забирается в мои трусики, и его пальцы тотчас находят мое самое чувствительное место. Он легко привлекает меня к себе, отвлекает от того, что творит его рот, входит и выходит, пока у меня не сбивается дыхание.