Это все монтаж

На секунду вспоминаю того парня, пока поднимаюсь по стене. Я перестала ходить в зал, когда мы расстались, – слишком дорого и слишком много шансов снова с ним столкнуться. Но я помнила удовлетворение, с которым взбиралась. Помнила, каково это – решать стену, как загадку, обхитрять ее, побеждать и видеть, как она за меня рада.
Я борюсь с гравитацией, поднимаясь все выше. Мое сознание чисто, сосредоточено на задаче передо мной. На месте, где Генри пришлось сложно, я меняю ноги, как он до меня, напрягаюсь изо всех сил, чтобы не соскользнуть руками с выступов. Раскачиваюсь, чтобы придать себе импульс, и дотягиваюсь ногой до выступа. Мне удается подтянуться достаточно, чтобы схватиться рукой за следующий выступ, и я прижимаюсь всем телом к стене и тянусь правой ногой, наконец поднимаясь выше. Дальше все относительно просто, и я с глубочайшим удовольствием дотрагиваюсь до вершины. Вот это – я. Я могу быть такой.
  
Я позволяю себе упасть в бассейн и ухожу глубоко под воду, наслаждаясь прохладой, избавляющей меня от липкого пота. На миг задерживаюсь в глубине, чувствую, как ноют все мои мышцы, как тянет мое плечо, и только потом поднимаюсь на поверхность за воздухом. Плыву к бортику, вылезаю из бассейна, обхожу заборчик и покидаю эту зону. На выходе меня ожидает Генри. Он выглядит глуповато, со своей закрытой улыбкой. С меня капает вода, а я просто стою и смотрю на него.
– Что? – наконец спрашиваю я, и с этим словом что-то во мне раскрывается. Я не могу остановиться и тоже улыбаюсь.
С минуту мне кажется, что он сам не знает, что мне ответить, но тут он отрывает от меня глаза и качает головой.
– Ты меня переплюнула, – говорит он.
– Ты сам напросился, – отвечаю я.
– Правда, – соглашается он, снова глядит на меня и кивает.
– Было весело, – говорю я, и такая перемена в моем настроении его, кажется, радует. Я больше не хочу его игнорировать. Хочу притвориться, что последних двух недель не было, что не было никакой «Единственной» и мы с ним ничем не отличаемся от любых двух людей в этом парке. Что мы с ним – просто два человека.
– Давай-ка, – говорю я, – ты купишь мне сейчас бутылку воды, а потом займемся паддлбордингом?
– Звучит как план, – соглашается он.
Мы с Генри идем по петляющей дорожке на другую сторону центра и останавливаемся у берега реки, где берем в аренду доски для паддлбординга. Большинство людей, кажется, отплыли немного от берега и остановились, но перед нами целая река («Просто не заплывайте дальше моста», – велел нам инструктор), и я гребу подальше от толпы.
Мы доплываем почти до самого моста, и я глубоко вдыхаю чистый воздух. Останавливаюсь, опускаюсь на колени и откидываюсь так, что лежу на доске с согнутыми коленями. Рядом со мной Генри садится на своей доске и опускает ноги в воду. Я смотрю в небо, такое голубое и бесконечное.
– Я и забыл, – спустя минуту говорит Генри.
– Х-м-м? – отвечаю я.
– Какая ты на самом деле. Я давно тебя такой не видел. С Чикаго, наверное.
– Ага, – холодно отвечаю я. – Интересно, кто же в этом виноват?
– Я, разумеется, – неубедительно говорит он.
Его ложь и моя отстраненность повисают между нами в воздухе, но наконец я не выдерживаю.
– В чем твоя проблема? – пресно спрашиваю я.
– Можно конкретнее?
– В Чикаго ты сказал, что отчаянно желаешь вместе со мной спалить это шоу дотла, а потом что ты сделал? Запаниковал? Получил по рукам и вернулся в строй?
– Я работаю здесь уже двенадцать лет. Мои отношения с «Единственной» – самые продолжительные за всю мою жизнь. – На миг он умолкает, потом говорит: – Жарко. Я в воду.
Он соскальзывает с доски. Вода доходит ему до груди.
Мы оба в спасательных жилетах, так что он ложится на воду, облокотившись о свою доску.
– Рассказывай, каким ты был до шоу?
– Чувствую себя как будто на собеседовании.
– Тогда впечатли меня.
– Не знаю. – Он легонько плещет в меня водой, я отвечаю тем же. – Ты знаешь, каким я был.
– Скрытным манипулятором с уродскими наклонностями?
Генри смеется.
– Как скажешь. – Он откидывает голову. Его темные волосы мокнут и прилипают ко лбу. – Я перевелся сюда после первого года учебы, с Восточного побережья. Думал, мне поможет немного сменить обстановку.
Гляжу на него через плечо.
– Ты не похож на ребят с Восточного побережья.
Он вздыхает и почти говорит что-то, но останавливается.
– В конце концов я вернулся домой, – отвечает он. – Очевидно. А потом все как-то само собой произошло. Я ни к чему такому не стремился. Оно просто случилось.
– А ты позволил этому случиться, – продолжаю я. У меня по спине стекают ручейки пота, и мне приходится сильно напрягаться, чтобы концентрироваться. Есть какое-то рисковое чувство в том, чтобы слишком уж погружаться в историю Генри. Я вечно там теряюсь. Мне нравится слушать его, когда он говорит со мной, и себя, когда ему отвечаю.
– Позволил. Я не… по крайней мере, не намеренно. На каком-то этапе я просто перестал пытаться вернуть управление машиной.
– И оказался здесь, – заканчиваю за него.
Он складывает руки и опускает на них подбородок. Наблюдает за мной.
– Похоже, что так.
Мне хочется скрыться, и от жары, и от его напряженного взгляда. Я неловко плюхаюсь в воду, снимаю спасательный жилет и ныряю. Живо поднимаюсь обратно на поверхность и убираю мокрые волосы от лица.
– Почему ты выбрал именно это место? – спрашиваю, плывя обратно к доске.
– Из-за того, что ты сказала тогда Маркусу на свидании, – говорит он, как будто это что-то очевидное, – о том, что, когда ты гуляешь на свежем воздухе, ты снова чувствуешь себя человеком.
Поразительно, какой эффект на меня оказывают его слова. Я вспоминаю тот момент, вспоминаю внезапное осознание, что я существую, что я не персонаж шоу, а настоящая, живая личность, думающая, чувствующая, страдающая. Помню, как от этой мысли у меня перехватило дыхание. Я существую! Я существую. В этот момент мое глупое сердце готово разорваться, и я вдруг выдыхаю, сама того не желая. С этим выдохом я будто бы избавляюсь от всего, что произошло за последние две недели, и с трудом сдерживаю водопад слез, наворачивающихся мне на глаза. Кладу руку себе на грудь и заталкиваю остаток обратно. Генри смотрит на мост позади нас и дает мне этот момент уединения. Это слишком личное.
Я сглатываю комок в горле. Жду, пока ко мне вернется умение связно говорить.
– Ты должен уйти с шоу.
Он дает словам впитаться.
– Мне кажется, ты не понимаешь, – говорит он.
Эта сцена до неправильности проста: два человека плывут по течению в тени эстакады тихим осенним днем в Каролине. Полная противоположность «Единственной», где повсюду вычурные декорации и бессмысленные клише.
– Я бы хотел уйти ради тебя с шоу. Сделать из этого большой жест.
– Ой, да заткнись ты, – говорю я. – Я даже не имела в виду, чтобы ты это делал ради меня. Так тебе самому будет лучше.
Он встречается со мной пронзительным взглядом.
– А что потом?
– Учись быть счастливым, – говорю я, подтягиваясь на доску и прижимая колени к груди. Сохну на солнце. Он ничего не говорит.
Так мы и сидим молча. Потом я снова встаю на доску и гребу к уединенной бухточке. Я ложусь и греюсь на солнце, сняв с себя жилет. Генри следует за мной, садится рядом, немного позади меня. Его лицо скрывается за солнечными очками. Его кожа сияет на свету. Я часто представляю его таким, со скрытой улыбкой на губах.
– Можно задать тебе вопрос? – спрашивает Генри. Я молчу, и он продолжает: – Что здесь происходит?
  
– Не знаю, – отвечаю я. Сосредотачиваюсь на скрывшем солнце облачке. Прищуриваюсь и пытаюсь сообразить, есть ли вообще какое-нибудь сжатое объяснение этому.
– Для большинства уравновешенных людей я всегда оказывалась слишком сложной. Я чертовски хотела быть успешной, но еще больше мне хотелось казаться успешной – вот что мною двигало. Когда у меня этого не выходит, я обращаюсь к мужчинам и алкоголю. Иногда это кажется мне порочным кругом.