Это все монтаж

– Мы идем в номер Кендалл, – говорит Шарлотта, заявившись к нам где-то после десяти. Рикки и я заказали себе большой завтрак в номер, и его остатки валяются у двери. – Возьми с собой книжку, – продолжает Шарлотта. Рикки поднимается с постели, но она ее останавливает: – Только Жак.
Все это вызывает у меня подозрения (и Генри здесь вовсе ни при чем, говорю я себе), но я делаю что мне велено и следую за Шарлоттой в номер Кендалл. Вместо Кендалл меня ожидают Кэди, Генри и съемочная группа. Все они стоят вокруг красного бархатного диванчика.
  
– Что это все такое? – спрашиваю я.
– Мы хотели дать вам возможность обсудить ваши разногласия, – говорит Шарлотта.
Кэди мгновенно прихорашивается и перекидывает волосы через плечо. Я вздыхаю.
– Ладно. Если от этого станет меньше скандалов.
– Жак, – говорит Генри, и я вспоминаю: когда слышала это от него в прошлый раз, он прижимался ко мне всем телом. – Просто сядь на диванчик и читай свою книгу, а Кэди дотронется до твоего плеча. Постарайся выглядеть как можно естественней. – Он похлопывает по дивану, и я фыркаю.
– Естественно. Ага.
Но мы все равно действуем по плану, как две никудышные актрисы в сериале с ужасным сценарием. Стерва, значит, думаю я, чувствуя на себе их взгляды. Я вам покажу стерву.
– Можно тебя на минутку? – спрашивает Кэди, переигрывая для камер.
– Придвигай табуретку, – говорю, указывая на пустое место на диване и загибая уголок страницы в своей книжке (конечно, Жак не уважает книги, пишет в Сети какой‐то двинутый зритель, когда эпизод выходит в эфир).
– Я хотела поговорить с тобой о том, что случилось с Энди, – говорит Кэди, усевшись и глядя на меня.
Я щурюсь.
– Меня же здесь даже не было, когда Энди отправили домой.
– Ты знаешь, о чем я, – отрезает Кэди, повышая голос, – ты сказала Маркусу от нее избавиться!
– А она говорила Маркусу избавиться от меня, – бросаю в ответ и сразу жалею о том, что сказала. Веду себя как в средней школе.
– Мы просто честно рассказали ему, как ты ведешь себя с другими людьми, – говорит Кэди. Она явно долго репетировала этот спич. – Ты вертишь им как хочешь, а теперь и мной пытаешься манипулировать.
– Это, – говорю я, – просто уморительно.
– Тебе и правда плевать на всех, кроме себя, а?
Вздыхаю и смотрю на Шарлотту.
– Это обязательно? – спрашиваю я.
– На меня смотри! – требует Кэди.
Я поднимаюсь.
– Нет! – не могу больше сдерживаться. – Мне не обязательно на тебя смотреть. Это все – бред полнейший. Маркус – взрослый человек. Ты вроде бы тоже. Энди ни с того ни с сего стала на меня нападать. У поступков есть последствия!
Кэди тоже встает.
– Потому что ты ужасная! Ты даже не извинилась!
– Ой, да повзрослей уже! – говорю, подбирая книгу и отчаянно оглядываясь на Шарлотту и на комнату, в которой заперта. – Ты мне безразлична, потому что ведешь себя как в детском садике. Выпусти меня, – говорю Шарлотте.
– Не очень продуктивно вышло, – отвечает она. Кэди спешно удалилась в ванную.
– А должно было? – спрашиваю я. Генри стоит рядом с ней и усмехается. Придурок.
– Мы сейчас приведем еще несколько девочек для разговора. Никуда не уходи, – говорит Шарлотта, и мне остается только плюхнуться обратно на диванчик и ждать.
– Не смотри так на меня, – бросаю Генри, когда он собирается уйти вместе с Шарлоттой.
– Знаешь, – хитро говорит Генри, – если будешь продолжать в том же духе, точно попадешь в финал. Ты этого хочешь?
– Да, – упрямо отвечаю я, хотя это совсем не так. Чем ближе я схожусь с Генри, тем больше убеждаюсь, что мне нужно сматываться отсюда, пока не рвануло.
Обратно в свой номер меня отпускают только через два часа, и хотя он все еще похож на тюрьму, так куда лучше, чем нескончаемые разговоры о Маркусе.
Я прошу разрешения на душ перед вечерними съемками (да, совсем как военнопленный). Генри провожает меня до номера и заходит внутрь вместе со мной, закрывая за собой дверь.
– Отвратительно получилось, – говорю я, стягивая футболку через голову. Его пальцы незамедлительно дотрагиваются до оставшегося на моем плече после прошлой ночи синяка.
– Ты нормально держалась, – он тоже снимает рубашку, а я избавляюсь от сапожек на каблуке и принимаюсь за пуговицу на штанах.
– Иногда я забываю, как хорошо мне дается сучье поведение, – говорю ему. Снимаю свои крашеные джинсы и тянусь к застежке на его брюках, расправляюсь с ней, пока он целует меня, заворачивая мои волосы в узел и нежно его потягивая.
– Но ты нравишься мне такой, – шепчет он.
Мы делаем воду в душе настолько горячей, насколько можем терпеть, и выходим через десять минут – большего мы не можем себе позволить. Я заворачиваю волосы в полотенце, а Генри вынимает из-под раковины фен.
– Как думаешь, мне стоит уйти? – спрашиваю я. Наши отражения в одних полотенцах смотрят на нас из зеркала.
Он ненадолго выключает фен.
– Что?
– С шоу, – поясняю я. – Самоустраниться, как Маркус?
– Нет, – просто отвечает он, встречаясь со мной глазами в отражении, – не сейчас, по крайней мере. Если хочешь самоустраниться, то сначала нам придется привести в порядок твой имидж.
На этом, очевидно, он считает проблему решенной и продолжает сушить свои волосы, избавляясь от любых улик, указавших бы на наш совместный душ. На большее у нас не остается ни времени, ни тишины.
Церемония исключения начинается примерно в четыре часа, в отведенном нам помещении рядом с баром на втором этаже отеля. В это сложно поверить, но эти церемонии – самое скучное из всей скукоты, которой нас заставляют тут заниматься. Мы просиживаем часами, обычно еще и в неудобной одежде, ради пяти минут общения с Маркусом.
Прия серьезно разговаривает о чем-то с Кэди. Я сажусь напротив. Мне уже скучно. Сказать, что я раздражена от того, что мне придется снова взаимодействовать с Кэди после утреннего происшествия, – ничего не сказать, но я решаю проявить великодушие и говорю:
– Мне нравится твое платье.
– Ага, – фыркает Кэди. – Как же.
– Это не было агрессивным утверждением, Кэди.
Она смотрит мне в глаза.
– Мы тебя насквозь видим, – отчего-то эти слова действуют мне на нервы куда сильнее, чем все, что было сказано утром. Я чувствую на себе взгляд камеры и знаю, что это пойдет в эфир.
– И что же вы видите? – спрашиваю и смотрю на нее в упор.
– Ты думаешь, что выше правил. Что ты особенная.
– Но я и правда особенная, – не могу сдержаться я. Стерва.
Кэди качает головой.
– Ты насквозь фальшивая, – она пытается уйти, но Прия кладет руку ей на плечо и усаживает ее обратно на диван.
– Вам нужно об этом поговорить, – спокойно говорит она. Я стараюсь испепелить ее взглядом.
– Расскажи Жак, какие именно ее поступки тебя так огорчают, – продолжает Прия.
Кэди молчит секунду, потом другую, и я осмеливаюсь предположить:
– Что, дело в самом факте моего существования и в том, что я отказываюсь просить за это прощения?
– Ты хочешь, чтобы тебя ненавидели, – выпаливает Кэди, и, сдается мне, она не так уж далека от правды. Саморазрушение – хорошо знакомая мне песенка.
На этом я умолкаю, и через некоторое время Маркус приходит за Кэди.
Несколько минут спустя Генри падает на диван рядом со мной.
– Только посмотри на себя, – говорит он, небрежно закидывая руку мне на плечо. Он делает это с такой легкостью, что заставляет меня задуматься.
– Ага, – говорю я.
– Уже знаешь, что скажешь Маркусу? – Он отпивает из моего стакана. Раньше я за ним такого не замечала, кажется.
– Как тебе мое платье? – спрашиваю в очевидной попытке его спугнуть.
  
– Оно даже не входит в первую десятку всего, что мне в тебе нравится, – без раздумий говорит он. Я понимаю, что такое беззаботное обхождение – что-то новое. Так он ведет себя с другими девочками. Раньше между нами всегда было напряжение; он избегал меня, осторожничал. Теперь на моем месте могла бы оказаться любая из тех, с кем он заигрывает. – Готова играть в шаффлборд[32], когда придет твоя очередь? Ты любишь соревноваться, я подумал, тебе такое подойдет, так ведь?