Это все монтаж

– Мы староваты, чтобы столько пить, – говорю, отпивая из стакана.
– Кажется, я понял, почему мне так нравятся южанки: в их компании я пью куда больше бурбона, – он косится в мою сторону. Сажусь рядом с ним, прямо на барную стойку, и болтаю ногами.
– Значит, тебе южанки нравятся?
Он звякает своим стаканом о мой. Воздух между нами будто наэлектризован, мы оба это знаем. Так же, как знаем, что все слова Генри в пиццерии о том, что между нами все кончено – чушь собачья. Я отдаюсь моменту.
  
– Раз уж ты знаешь обо всех моих злоключениях, расскажи мне о каком-нибудь своем проступке? Так будет честно.
На минуту Генри задумывается, откинувшись на стойку и сжимая губы. Я замечаю, как вся его осанка вдруг меняется, когда он наконец вспоминает подходящую историю.
– Ну, слушай. Однажды, – говорит он, – я целых три часа промучился с одной девочкой, потому что она не расплакалась после того, как ее отправили домой. Джон буквально велел мне не возвращаться на площадку, если не заставлю ее плакать.
– Гонишь, – говорю я.
– Я абсолютно серьезен, – отвечает он, но при этом смеется. – Она была не из тех, кто плачет, – нет, и все тут. По-моему, ей даже не нравился главный герой. Так что мне пришлось использовать фокус, которому меня научил один из старших продюсеров: потереть под глазами халапеньо, чтобы самому расплакаться, мол, меня настолько огорчило, что она разочаровалась в отношениях. Мы выпили по четыре шота, и мне наконец удалось выбить из нее слезу, когда речь зашла о ее дедушке, – его голос становится тише, – который покончил жизнь самоубийством, – заканчивает он и опускает виски. – Под конец я и сам по-настоящему плакал, потому что… – он поднимает на меня взгляд и качает головой. – Потому что, не знаю, у меня в мозгу что-то закоротило.
– Каждый день тебе приходится быть и наименее, и наиболее человечной версией себя, – говорю я.
Он немного думает и кивает.
– Рассказывай, – говорит он, забираясь на стойку рядом со мной, – зачем ты трахнула Маркуса?
– Не знаю, – я делаю глоток бурбона и смотрю прямо перед собой, – я всегда так делаю, когда чего-то хочу.
– Из-за Энди? – спрашивает он.
– Нет, – говорю я, – это само собой вышло.
Черт, он и об этом знает.
Значит, ему известно еще кое-что.
Это ты, Жак.
Но он меня не об этом спрашивает.
– Почему ты меня хочешь? – спрашиваю я. – Как ты думаешь?
Он допивает бурбон, что требует некоторых усилий, потому что его там все еще больше половины.
– Ну как сказать, – говорит он, со звоном опуская стакан на стойку. – Думаю, причин несколько. Тот факт, что я единственный человек, у которого на данный момент есть ключи от бара, и я уже выпил три стакана бурбона, наверняка играет немаловажную роль.
– Ага, – соглашаюсь я.
– Не стоит забывать и обо всей этой фишке «дохрена очаровательного продюсера», которую ты так ловко подметила. За мое время на шоу у меня было множество возможностей переспать с участницами, но я ими не пользовался, потому что хотел считать себя одним из хороших парней. Ты, разумеется, прекрасно знаешь, что эта работа не оставляет ни малейшей возможности оставаться хорошим человеком, так чего же я, собственно, ждал все это время?
Я киваю.
– Понятно.
– Ну, и конечно, как ты там сказала? – спрашивает он, поворачиваясь ко мне и наклоняя голову.
– Приунывший парнишка из Калифорнии, – подсказываю я.
– Ага. Вот это вот. Это моя сущность вроде как? Поэтому, значит, я желаю тебя с мрачным, разъедающим отчаянием, только подкармливающим мою самоненависть.
– Ага, – киваю я и гляжу на него. – Все сходится.
Мы сидим в тишине и перевариваем. Наши плечи соприкасаются, и я слышу наше дыхание. Меня это бесит. Я от этого с ума сойду.
– Короче, – говорит он наконец, – мы это сделаем или нет?
Залпом допиваю свой бурбон.
– Я уж думала, ты никогда не попросишь.
Как по сигналу, мы оба поднимаемся на колени, разворачиваясь друг к другу лицом и сталкиваясь. Мои руки незамедлительно скользят к его пальто и снимают его, пока он впивается в мои губы.
Я всем телом чувствую, как колотится мое сердце: животом, кончиками пальцев, головой. Ощущаю это как звонок будильника, как шот эспрессо, как холодный душ с похмелья. Это такое же чувство, как когда встречаешь девчонку, с которой не виделась несколько месяцев, узнаешь ее и вдруг понимаешь: это же ты и есть.
Руки Генри скользят вверх по моим ребрам, мучительно и неспешно. Он задирает мой свитер как можно выше и припадает губами к моему животу, потом к обнаженной груди. Его прикосновения обдают жаром мою холодную кожу.
Я полностью стягиваю свитер, и тогда он прокладывает дорожку из поцелуев вверх по моей шее, чуть прикусывая, пока не возвращается к моим губам. Я прижимаюсь грудью к его толстовке.
В первый раз мы спешили, как будто наше время вот-вот истечет, как будто нам никогда не будет его хватать, но теперь нам плевать на то, как мы должны себя вести, и мы просто позволяем себе этот момент, как два избалованных ребенка, наконец решивших больше ни с кем не делиться.
Он снова скользит руками по моему телу, ниже и ниже, и спускает с меня легинсы. Я неловко опускаюсь на стойку и снова ищу опору, чтобы он мог полностью избавить меня от них. Генри нависает надо мной, снова прикусывает мою кожу и привлекает ближе к себе за шею.
– Генри, – говорю я между поцелуями.
– М-м?
Не успеваю я ответить, как его рука вдруг оказывается у меня между ног. Один палец, затем второй. Я ахаю и вздрагиваю, отрывисто хватая ртом воздух.
– Что? – снова спрашивает он и толкается глубже. Так глубоко, что я вздыхаю, прежде чем могу ответить.
Закусываю губу и пытаюсь вспомнить слова.
– Сними, – выдавливаю я, пока его пальцы движутся все быстрее, – свою одежду.
– Ой, блин. Точно!
Он спрыгивает с бара, избавляясь от толстовки с футболкой так быстро, что едва успевает приземлиться, и тянется к пуговице на джинсах. Я приподнимаюсь на локтях и со смехом за ним наблюдаю. Мне нравится смотреть на его грудь, на его плоский живот – видно, что он посещает спортзал, но без фанатизма.
Меня многое в себе смущает, но нагота? Наготы я абсолютно не стесняюсь.
Он торопливо снимает штаны и тянется к боксерам, но я его останавливаю.
– Постой.
Он замирает как был: руки на резинке трусов. Я вижу, насколько ему не хочется, чтобы я заканчивала свою мысль.
– Что такое?
Я чувствую, как взлетает моя бровь.
– Сегодня днем ты на меня даже смотреть не мог, – он не сводит с меня глаз, ожидая, пока я перейду к делу. – Ты что, хочешь меня только потому, что я дала Маркусу?
– Ты была моей задолго до того, как отдалась Маркусу, – отвечает он, слишком быстро и язвительно, как будто уверен в правдивости своих слов. Как будто думает, что я и сейчас его.
Я смеюсь.
– Значит, это еще один способ взять меня под контроль?
– Жак, – он тяжело вздыхает, – я здесь не как твой продюсер. Все это не имеет никакого отношения к сраному шоу!
– Но это не может быть взаправду, – бросаю я в ответ, – это ведь против правил!
Он беспомощно на меня смотрит.
– Похоже, что меня это волнует? – окидывает себя жестом. – Или ты думаешь, что для меня все это хорошо закончится?
Я подаюсь вперед и соскальзываю на пол. Поднимаю свои легинсы и натягиваю их.
Он сглатывает.
– Ты не понимаешь. Я такое не практикую, Жак. Если бы мы не встретились раньше, между нами сейчас ничего бы не происходило. Ты видела меня вне шоу, а потом видела здесь – вот разница между тобой и всеми другими участницами, которые делали мне авансы!
  
– Значит, ты с любой переспал бы? – с вызовом спрашиваю я. – Трахал бы сейчас Кендалл, если бы встретился тогда в Chalet с ней?
– Я не это имел в виду, – говорит он, а я надеваю обратно свитер. – Просто… Я не знаю, как это делать. Не знаю даже, стоит ли.