Это все монтаж

– Если за дверью камера, – вслух обращаюсь к себе, – возможно, мне придется выйти в окно.
Но за дверью оказывается всего лишь Генри. Всего лишь Генри, какой-то маленький и потерянный без обычной свиты из операторов, ассистентов и продюсеров.
– Еще пять минуточек, – бормочет Рикки, переворачиваясь на другой бок.
– Чего тебе? – спрашиваю, приваливаясь к двери.
Генри сглатывает. Его взгляд перемещается на спящую Рикки, потом обратно на меня.
  
– Мне нужно с тобой поговорить, – говорит он.
– Прямо сейчас?
– Да, прямо сейчас.
Я высовываю голову в коридор и оглядываюсь. Никого.
– У меня свидание, что ли? – спрашиваю я.
– Нет. Просто накинь что-нибудь. Никто тебя не увидит, – говорит Генри. На нем джинсы, толстовка и пальто. – Если можешь, то побыстрее.
– Ага, – говорю я. – Секунду. На меня не набросится вдруг камера, так ведь?
Генри качает головой.
– Поднимайся на лифте в Cindy’s.
– А в номер я как вернусь?
К моему ужасу, как только мы сюда приехали, нам сообщили, что ни мне, ни Рикки ключ-карты от номера не полагаются. Нам позволено покидать номер только для съемок и с разрешения продюсера.
– Я об этом позабочусь, – говорит он.
Я отворачиваюсь и закрываю дверь. Его требования меня уже раздражают.
– Нам нужно вставать? – спрашивает Рикки, пока я вытаскиваю из сумки свитер. Одежда на все случаи, на любую погоду, две сумки на человека – так нас проинструктировали.
– Пока нет, – говорю я, – наверное, я им зачем-то нужна, – морщусь от своей лжи.
– Я тебе даже не завидую, – зевает Рикки и почти сразу снова засыпает.
Я выхожу из номера и иду к лифту. Чувствую себя почти голой, потому что на мне только моя одежда – никаких микрофонов, никаких камер, только я одна. Нажимаю кнопку «Вверх».
На крыше мне приходится идти через внешний бар к самому краю, где меня ждет Генри. Он стоит ко мне спиной, силуэт на фоне панорамы ночного Чикаго: сплошь мерцающие огни и вода, которой нет конца. Я подхожу ближе, встаю рядом с ним и прислоняюсь к стеклянной стенке. Он на меня не смотрит.
– Сложно было по-настоящему насладиться видом, когда вокруг было столько камер, – говорю я.
Городские огни сияют все так же ярко, озерная гладь покоится в ночной тишине. Откуда-то издалека доносится рев сирены «Скорой помощи». Где-то еще проносится поезд. Я вспоминаю, каково это – каждую ночь засыпать под колыбельную города.
Генри посмеивается. Его рука касается моей, и звук расходится по мне вибрацией от места нашего соприкосновения.
– А что, можно чем-то вообще наслаждаться, когда они рядом?
Я не отвечаю, он тоже молчит. Мы просто стоим рядом.
– Что мы здесь делаем? – спрашиваю я наконец.
Генри все смотрит на озеро.
– В те две минуты, что вас сегодня оставили одних в джакузи, у вас с Маркусом был секс?
Я немного медлю, прежде чем ответить.
– Совсем немножко.
Он смотрит на меня, и наши глаза встречаются. Я начинаю смеяться, вскоре он ко мне присоединяется. Мы стоим вдвоем на краю мира, посреди ночи в Чикаго, и смеемся. Двое неудачников, легко узнающих друг друга.
– Жак, тебя за это сожрут, – говорит он все еще радостно, когда наше веселье утихает.
– Как же. Не подождала с сексом до одобренных продюсерами ночевок. Да у нас, считай, и не было ничего!
– Ты же понимаешь, что они продолжили снимать, даже когда оставили вас одних?
(Точнее говоря, они снимали только приоткрытую дверь. Ни Маркуса, ни меня видно не было, но можно было расслышать плеск воды и шепот – любезно снабженный субтитрами. Но этого намека было достаточно.)
– Черт, – говорю я, опуская голову. – Знаешь, наверное, в глубине души понимала, но гормоны разыгрались…
– Да, – отвечает Генри, больше не скрывая усмешки, – знаю.
Я закусываю губу, замечая, как быстро мы с ним снова стали на короткой ноге. Есть что-то почти неприятное в том, насколько легко он возвращается ко мне. В том, что я хочу видеть его рядом.
– Не делай со мной этого, – говорю я, поворачиваясь к нему и убирая волосы от лица, – не манипулируй мной. Даже при помощи таких небольших моментов, которые ты находишь для нас.
– Это называется «быть продюсером», – спешит он меня поправить, – и ты знала, на что подписываешься.
– Ты поцеловал меня, – говорю я, – это часть твоих продюсерских обязанностей?
Он отворачивается и снова смотрит на город.
– Мне казалось, мы договорились притворяться, что ничего не случилось?
– Мы ни о чем не договорились, потому что ты со мной, считай, не разговаривал! – всплескиваю я руками. – Абсолютно все, что ты делаешь – часть какого-то твоего плана, и я вечно на это ведусь. Знаешь, как меня это бесит?
– Я читал твой файл, – отвечает Генри, – так что да, я прекрасно знаю, насколько тебя это бесит.
– Да пошел ты, – бросаю в ответ, – Маркус тебя ненавидит. Это ты забыл упомянуть. Тот факт, что ты больше не его продюсер, потому что он тебя ненавидит. Потому что с ним ты вытворял все то же самое, что делаешь со мной.
Выражение его лица меняется, становится почти обеспокоенным. Он подходит немного ближе и говорит:
– С тобой все иначе, обещаю.
– Значит, ты и правда ему все испортил? Скажи, это ты велел ему обсуждать на камеру, что он переспал с Шейлин?
– Господи, да успокойся ты! – говорит он, тоже повышая голос. Мы наконец можем высказать друг другу все, о чем невозможно говорить в окружении камер. – Маркус сам себе все испортил с Шейлин. Не все, что я делаю – часть какого-то гребаного плана. Я живой человек!
– Ага, потому что у меня полно причин думать, что все, что между нами было, ты делал не для того, чтобы добиться от меня увлекательного шоу!
– Ты права, – Генри отталкивается от парапета крыши, – я заранее трахнул тебя, потому что такова моя продюсерская стратегия.
– Да кто ты, в конце концов?! – с вызовом спрашиваю я. – До хрена очаровательный продюсер, скупящийся на комплименты, пока не добьется ровно того, чего хочет, или какой-то приунывший парнишка из Калифорнии, который терпеть не может свою работу и самого себя, и весь мир впридачу? Скажи мне, Генри, что здесь, мать твою, происходит и почему ты вытворяешь все это со мной?!
– Не стоит, – говорит он, – влюбляться в Маркуса.
– Господи, да ты нам обоим саботаж устраиваешь!
– Ага, потому что делать мне нечего, только саботировать Маркуса, чтоб его, Беллами! Обойдусь, спасибо, – шипит Генри, – но приложил ли я все усилия, чтобы не дать ему стать главным героем в этом сезоне? Да. Из личных соображений? Тоже да.
– Так в чем дело? – спрашиваю, скрещивая руки на груди. – Ты ему что, завидуешь? Может, он с твоей невестой переспал?
Генри, не скрываясь, закатывает глаза.
– Еще чего. Ты мыльных опер пересмотрела.
– Может… – я облизываю губы и позволяю себе проникнуться этой мыслью. Хотя бы просто чтобы позлить его, – может, ты завидуешь ему, потому что он… со мной.
В ответ на мои слова Генри расплывается в улыбке. Мы даем сказанному улечься. Он глядит на меня, как будто только что все понял.
– Ты хочешь, чтобы я ревновал тебя, так ведь?
– Что? – быстро отвечаю я. И потом: – Генри, зачем ты заявился ко мне в номер посреди ночи, когда вокруг нет камер?
Он разворачивается и молча идет к барной стойке. Козел.
Иду вслед за ним. Бар сам по себе спроектирован так, чтобы в зал проникало как можно больше света: покатая стеклянная крыша опускается на все четыре стены с кирпичными акцентами для создания чикагской атмосферы. Вся мебель здесь из покрытого лаком дерева, изящная; у окон – ряды гирлянд, а с потолка свисают шарообразные лампы. Сейчас они не работают, но ночного освещения достаточно, чтобы я отлично видела Генри.
  
Он наклоняется через огромную барную стойку у стены напротив входа, цепляет бутылку Woodford Reserve, не скупясь наливает нам виски в стаканы для воды и подталкивает один из них в мою сторону.