Это все монтаж

– Жак, а ты что думаешь? – с намеком спросила Элоди.
– Маркус здесь, чтобы найти жену, – ответила я, прекрасно понимая, что этим только больше разозлю Кендалл, – Энди ему не подошла. Но он считает, что с одной из нас у него есть шанс. Дело закрыто.
– Чем вы с Маркусом занимались все это время? – спросила меня тогда Кендалл. – Причем так долго, что никто из нас с ним так и не увиделся.
  
Обычно такой вопрос заставил бы меня ощетиниться. Я бы отметила, что это все спланировали Шарлотта и Генри, а не я. Я попыталась бы проявить великодушие.
Но вместо этого я ей просто подмигнула.
– И все-то тебе расскажи. – (В эпизоде моя реплика сопровождается зловещей музыкой, но если честно, как по мне, так это один из моих лучших моментов за весь сезон. Одна пользовательница TikTok со мной согласилась и сказала своим подписчикам: «Говорите, что хотите, но я готова умереть за Жак Мэттис. Вот настоящая сука, которой искренне плевать на всех. Леди Макбет с Лордом на побегушках. КОРОЛЕВА. Я за нее рада, пусть всех порвет».)
Кендалл закатила глаза и отвернулась от меня. (Потом, в своем интервью, она сказала, что уверена: я была в этом как-то замешана. Наверняка Элоди ей прямо все и сказала.)
Когда нас наконец отпустили с междусобойчика, я втайне улыбалась про себя всю дорогу до номера. Рикки этого не упустила.
– Энди дотыкалась в улей палкой, – объясняю я. – Она сказала Маркусу, что я злорадствовала о том, что Ханну отправили домой, но он ей не поверил. – Почему-то из-за того, что он не повелся на ее россказни, я еще более уверена в своих чувствах к Маркусу. – Он не видел себя с кем-то, кто готов оболгать других, – пожимаю я плечами.
Рикки вздыхает и мечтательно на меня смотрит.
– Он о тебе очень заботится, так ведь?
Я смеюсь, вдруг чувствуя себя очень неловко из-за своей победы.
– Он и о тебе заботится. Иначе тебя бы здесь не было.
– Это другое. Мы все знаем, что реальные шансы есть только у тебя и Кендалл. Но это не страшно, – она застенчиво мне улыбается, – Генри уже предложил мне «Единственную под солнцем».
– Рикки Ли в поисках любви этим летом на моем экране? – говорю я с напускным восторгом. – Поверить не могу!
Она смеется, как обычно, откидывая голову назад. Рикки во всем такая: полностью открытая, добрая и остроумная.
– Рикки, – говорю я, когда наш смех, вызванный, вероятно, недосыпом, наконец стихает, – что ты только во мне углядела? Все остальные меня терпеть не могут.
– Не знаю, – отвечает Рикки, растягиваясь на кровати и складывая руки за голову. Потом она признается: – Ты напоминаешь мне мою старшую сестру.
Улыбаюсь, сама того не желая. Иногда мне сложно принимать что-то, что хотя бы напоминает доброту.
– Как ее зовут? – спрашиваю я.
– Софи, – отвечает Рикки.
– Сколько ей лет?
– Ей… эм… – Рикки сглатывает. – Ее больше нет. Не стало в прошлом году. Ей было двадцать восемь.
Я не из тех, кто запросто обнимается, и понятия не имею, что делать, если люди при мне плачут, но почему-то сейчас я не раздумывая забираюсь к ней в кровать и прижимаю ее к себе. Так мы и лежим: она плачет, а я держу ее в своих объятиях.
Я никогда бы не встретила Рикки, если бы не это дурацкое шоу, никогда бы не сблизилась с ней вот так, не будь мы в этой абсурдной ситуации, и в этот момент я понимаю, что странным образом благодарна судьбе за эту возможность.
– В общем, – говорит Рикки, немного успокоившись. Ее мягкие волосы, собранные в пучок, щекочут мне руку, – я не знаю. Я места себе не находила, когда она умерла. Бросила учебу после ее первой ходки в рехаб и так туда и не вернулась. Переехала в Санта-Монику, чтобы быть ближе к ней, а потом просто там и осталась. В моей жизни были только фитнесс-тренировки и вечеринки, понимаешь? Мне отчаянно не хватало чего-то. Это шоу предложило мне что‐то, а еще им нужна была азиатка, чтобы поддерживать образ инклюзивности, знаешь?
– Ты куда больше, чем просто все это, – говорю я.
– Ну что поделаешь, – она шмыгает носом, – Софи было плевать, что о ней говорят, прямо как тебе, но мне кажется, ее это все равно ранило. Иногда я думаю: что, если она так стыдилась своей зависимости, что просто не выдержала? Это же совсем не похоже на Софи. Софи Ли – идеальная, отличница и красавица.
– Мне так жаль, Рик, – говорю я. Мне хочется сказать, что я ее понимаю, но это не так. Что все мои проблемы, когда она потеряла самого любимого человека на свете?
– Я вижу ее в тебе, знаешь? Прочная снаружи, но мягкая, как маршмеллоу, внутри.
– Эй, – я целую ее темную макушку, – не обвиняй меня в таких преступлениях.
– Как думаешь, напишешь об этом когда-нибудь в своих книгах? – спрашивает Рикки.
Я фыркаю. Звук выходит настолько неженственный, что мы обе снова начинаем хихикать.
– Знаешь, я думала, может, наберусь здесь вдохновения или что-то в этом духе, но теперь мне кажется, что вспоминать все это будет как отковыривать корку от незажившей раны. Уж очень много здесь произошло такого, о чем мне не хочется больше думать.
– Но здесь же все про любовь, – говорит она со слабенькой улыбкой и такой надеждой, на которую способен только в двадцать с небольшим, – как в твоих книгах.
– Может быть, – уклончиво отвечаю я. Поднимаюсь на локоть и смотрю на нее, – я сама даже не знаю, почему вдруг стала писать о любви. Я никогда не страдала романтикой. – Она ничего не говорит, и я позволяю мыслям выбраться наружу. – Мне кажется, обычно, когда говорят об историях любви, думают о чем-то простом: двое людей встречаются, влюбляются, ссорятся, но в конце снова сходятся, так? Но на мой взгляд, здесь куда больше смысла. Это истории о сложностях человеческой натуры, о том, что в каждом из нас есть и хорошее, и плохое, и эти качества сосуществуют в одном человеке, и самый великодушный из твоих знакомых может в отношениях придерживаться невероятно токсичных взглядов, или о том, как можно желать не тому человеку оказаться с кем-то, кто идеально ему подойдет, и рассмотреть все грани их личности. Мне нравится, как это все бьет по живому.
– Ты все это продюсерам сказала? – спрашивает Рикки.
– Не-а, – отвечаю, – я сказала им то, что они хотели услышать.
– Куплю твою книгу, когда вернусь домой, – говорит Рикки. – Я пыталась найти ее в аэропорту, но… – она умолкает.
– Ага, там ты меня не найдешь. На полках неудачников не держат.
– Ты не неудачница, – с упреком говорит она.
Нет, я как раз самая что ни на есть. Всю жизнь была.
– Она выбирает свою карьеру, – говорю я Рикки. – Главная героиня моей первой книги. Выбирает карьеру, а не любовь. Глупо. Никому это не понравилось, и я не знаю, на что я рассчитывала.
Рикки сглатывает.
– У меня вечно не складывается. В любви, – закусываю губу. – Даже когда пишу. Во втором романе я пыталась все исправить, но это уже никого не волновало.
– Вы с Маркусом поженитесь, – говорит она, – я вижу это в его взгляде, когда он смотрит на тебя. Ты и есть любовь.
Я ласково ей улыбаюсь.
– Без тебя я тут долго не продержалась бы, – говорю.
– Знаю, – бормочет она в меня, и я смеюсь.
Так мы и засыпаем, переплетенные между собой. Кажется, сестры делают именно так. Я все думаю: я строила из своей жизни величайшую трагедию апатии моего поколения, а обо всех других девочках думала как о недалеких инфлюенсершах, отчаявшихся моделях-неудачницах и актрисах в поисках работы, но вот есть Рикки, она бежит от проблем посерьезнее и как-то ухитряется не оставлять за собой при этом выжженную землю.
Я бы убила, чтобы стать такой же притягательной, как Рикки, и не причинять при этом боль всем, кто меня окружает.
  
Не знаю точно, во сколько я слышу стук в дверь (из номера убрали все часы, чтобы нам было легче ехать крышей), но на улице еще темно. Звук настолько удивляет меня, что я чуть не грохаюсь с кровати на пол, но Рикки даже не ворочается – видимо, она слишком устала и выгорела, чтобы ее такое беспокоило.