Это все монтаж

– Вот. Твой лед, – говорит Генри, вручая мне замороженный хладоаккумулятор. – Элоди была занята, я сказал ей, что отнесу его тебе.
– В смиренные ассистенты решил податься? Осторожнее, а то я подумаю, что ты хотел со мной увидеться.
– Просто выполняю свою работу, – отвечает он.
Улыбаюсь.
– Работу, значит? Понятно. Как в тот раз, когда сказал мне пойти и накричать на девочку, у которой только что отец умер. Очень круто вышло.
  
Он даже не отрицает. Только плечами пожимает.
– Что? – говорю я. – Не станешь притворяться, что ничего не знал?
– Я буквально выполнял свою работу: разговаривал с тобой. Ты сама принимаешь решения. Поздравляю, кстати.
– Я думала, ты попытаешься показать меня с лучшей стороны, – говорю я, – а не с худшей. Ты использовал мою просьбу против меня.
Он вздыхает.
– Нам просто нужен конфликт, Жак. Ничего личного. – Жак. Он так легко это говорит. – Скоро все рассосется. Завтра случится новый скандал, вот увидишь.
Прислоняюсь к стене рядом с дверью.
– Такой, значит, у вас сюжет?
– Ты одна из лидеров, – говорит он, – Маркус от тебя в восторге. Мы не собираемся тебя распинать. Нам это не выгодно.
Я смотрю на него чуть дольше, чем должна бы. В общих чертах я ему верю, но мне не дает покоя, как он плетет слова, обращая их в полуправды. Я все еще помню наш первый вечер. Он не хотел сюда возвращаться.
Но мы оба здесь застряли, и он очень хорош в том, что делает.
Я тоже могла бы в этом преуспеть.
– Но я и правда хочу помочь, поэтому вызвался принести тебе холодный компресс.
Я заинтригованно наблюдаю, как он наклоняется ближе – так близко, что мы вот-вот поцелуемся.
– На тебя нацелилась Кендалл.
Отстраняюсь от него в удивлении.
– И что это, черт возьми, значит?
Он пожимает плечами.
– Просто говорю, что услышал.
Я быстро оглядываюсь – вдруг кто подслушивает?
– Но мы с ней только что… Мне показалось, мы поладили.
Он снова пожимает плечами.
– Кендалл умеет играть в игру. Иногда такие попадаются: суперфанаты, которые знают, что делают. Ее кузина была на шоу два года назад. На твоем месте я был бы осторожнее и действовал по ситуации.
– Ты ведь пытаешься сейчас меня против нее настроить, да? – щурюсь я. Он чуть улыбается, скользя взглядом по моей одежде.
– Не хочешь выпить по шоту? – спрашивает он.
– Что? – я отстраняюсь. – В смысле, прямо сейчас?
– Очевидно, – отвечает он.
Его глаза – как закрытые двери. Темно-коричневые и до смешного непроницаемые. Я так часто гадаю, знает ли он сам еще, что взаправду, а что обман. Я вот не знаю.
– Да, – говорю я, – хочу выпить шот.
– Встретимся у бассейна, – говорит он, – я скажу девочкам, что этой ночью он нам для чего-то нужен.
– Зачем? – спрашиваю я.
– Потому что я хочу посидеть с тобой без посторонних рядом, – легко отвечает он. Я и не знала, что ему можно мне такое говорить.
– Ладно.
– Десять минут, – говорит он. – Потом спускайся.
Я делаю, что мне велено. Возвращаюсь в комнату, к ухитрившейся каким-то невероятным образом заснуть, несмотря на весь шум, Кендалл. Я не сомневаюсь, что многие из девочек собираются пьянствовать допоздна, ведь завтра церемония исключения. Для нескольких из них это последний шанс.
Захватив резинку для волос и завернув по пути в ванную, чтобы поправить макияж, я спускаюсь по лестнице, крадусь мимо вечеринки на кухне к задней двери и направляюсь к дальней стороне бассейна. Генри лежит на шезлонге. У него в руках бутылка виски.
Я бледнею.
– Ты что, споить меня хочешь? – сухо интересуюсь я.
– Ни за что, – говорит он. – Не больше двух напитков, помнишь?
Нам всем регулярно напоминали об этом правиле. Его ввели пять сезонов назад, чтобы защитить участников от самих себя.
– Серьезно? – спрашиваю, плюхаясь на шезлонг рядом, лицом к нему и обеими ногами на земле.
– Не-а, – говорит он, и мы смеемся. – К черту это все. Давай повеселимся сегодня. Считай, я так прошу прощения. Держи, – он ставит перед собой два стаканчика для шотов, наливает мне, потом себе. Наши пальцы соприкасаются, когда он передает мне стакан, и я стараюсь об этом не думать, но безуспешно. Мы чокаемся и выпиваем. Генри опускает свою рюмку на землю, рядом с бутылкой виски, затем снимает гарнитуру и кладет напротив себя. Настолько очевидный жест – он хочет, чтобы я обратила на это внимание.
Я с довольным вздохом откидываюсь на своем шезлонге, позволяя теплой лос-анджелесской ночи окутать себя.
– Меня взяли работать на «Единственную» за то, как хорошо я пью шоты.
– Не верю, – говорю я, быстро глядя на него.
Он улыбается.
– Я абсолютно серьезен.
– Ладно, заинтриговал. Почему?
– Им нужен был ассистент, чтобы пить наравне с участниками, пока те не напьются достаточно, чтобы высказать любую ужасную и/или уморительную вещь, которую хотят от них продюсеры.
– И этим ассистентом оказался ты?
– Постарайся сдержать восторги, – говорит он с напускным самодовольством. – Когда я в первый раз встретил Джона, он сказал: «Это что еще за упившийся азиатский мальчик?» А я посмотрел на него, пьяный в хлам, и ответил: «Я хапа[16], козлина». Конечно, это все было до введения правила двух напитков.
Я хихикаю.
– Что за Джон?
– Ты не встречала Джона? – спрашивает он. Потом немного задумывается и отвечает: – Хотя, наверное, не многие участники его знают. Джон Апперсон – создатель скромного телешоу, в котором ты участвуешь.
– Я с ним встречусь? – с интересом спрашиваю я.
– Наверное, – отвечает Генри. – Ты ему понравишься.
Поднимаю бровь.
– В смысле?
Генри выглядит, будто вот-вот рассмеется.
– Он любит горячих злых женщин.
Я задумываюсь на минутку и киваю: я согласна с таким определением.
– По тебе не скажешь, что ты так много можешь выпить.
– Ну, – он грустно улыбается, – мне тогда было двадцать три. И я очень любил алкоголь.
– А теперь?
– Теперь мне тридцать пять, – медленно говорит он, – и я люблю алкоголь чуть меньше. Твою мать! Двенадцать лет моей жизни.
– Какой твой любимый сезон? – спрашиваю я. Он обдумывает свой ответ, а я протягиваю ему свой стакан. Он наливает мне еще виски.
– Наверное… Лорен А.? Это был мой третий сезон на шоу, незадолго до повышения. С первого дня было очевидно, что она выберет Ретта, поэтому весь сезон был адовым. Но не знаю. Кажется, они счастливы вместе. Мне нравится чувствовать, что сделал что-то хорошее, понимаешь? Помог людям отыскать счастье.
– Я о таком знать не знаю.
– Да ладно тебе, разве ты не пишешь любовные романы?
Пожимаю плечами.
– Их никто не читает.
– В любом случае ты романтик. Где-то в глубине души.
– Ты тоже.
Эти слова повисают в тишине на минуту, а потом мы оба выпиваем.
– Рассказывай, чем на самом деле весь день занимаются продюсеры? Просто сидят и обдумывают, как бы поискуснее усложнить нам жизнь?
Генри посмеивается.
– Именно так.
– Чем же тогда?
– Не знаю, – говорит он. – Просто следим за тем, что происходит. В каком вы состоянии психически, что вы говорите о Маркусе и друг о друге. Наша задача – предоставить вам шанс показать, кто вы такие.
Я оживленно наклоняюсь к нему.
– И кто же я такая? – спрашиваю.
Он хитро улыбается.
– Ты – горящая спичка очень темной ночью.
Я знаю, что в образность он решил поиграть специально ради меня.
– Так и начинаются лесные пожары.
– Значит, все верно, – говорит он, и я понимаю, что мой ответ ему понравился.
– Что насчет Маркуса? – спрашиваю, пока Генри такой разговорчивый. – Что он обо мне говорит?
Выражение его лица на миг меняется, так быстро, что я не уверена, не померещилось ли это мне.
  
– Ладно тебе, Жак, не притворяйся дурочкой, – говорит он, и теперь я уверена, что мне показалось, с такой легкостью слова срываются с его губ. – Ты его главная фаворитка. Ему не верится, что такая, как ты, вообще пришла на это шоу.