Это все монтаж

– Что происходит? – спрашиваю удивленно. – Она в порядке?
Джанель жалостливо на меня смотрит.
– Стейша рассказывала Маркусу, что у нее только что умер отец, и она покинет шоу, чтобы быть с семьей.
Эти слова мертвым грузом наполняют пространство. Я практически уверена, что чувствую, как от звенящего унижения моя душа покидает тело. Я глубоко вздыхаю и ухожу.
(Вот как это показали в эфире: я жалобно ною Маркусу о своей лодыжке после того, как другие девочки десять минут убеждали зрителей, что это абсолютно точно не настоящая травма. Я называю Грейс-Энн ненормальной – это действительно случилось, и было нехорошо с моей стороны, потому что она очень хороший человек. Я горделиво сообщаю девочкам, какая успешная писательница. А потом несусь в комнату и требую больше времени с Маркусом. Называю Стейшу самовлюбленной сучкой посередине ее слезного монолога о мертвом отце – они показывают только ее убитое лицо. Не знаю даже, откуда они взяли аудио, скорее всего – записали, как я говорила Шарлотте или Генри, что не буду делать, что они от меня хотят, потому что иначе буду выглядеть, как самовлюбленная сучка. Аудио, по моим предположениям, было склеено как минимум из трех разных ИВМ или разговоров за мое время на шоу. Комментарий Стейши о матерях-подростках в эфир не попадает.)
  
В реальности через десять минут приходит Джанель и сообщает: вечеринка отменяется. Некоторые девочки выглядят весьма огорченными («Если бы только Жак не попыталась заполучить больше времени с Маркусом», – жалуется в эпизоде Кендалл), и нас погружают обратно в автобусы в наших вечерних платьях.
Личное сообщение в «Инстаграм»[14] от Эмберли Морган
Эмберли Морган
Фотограф-фрилансер днем, обозреватель «Единственной» вечером. Да, я была на 25-м сезоне «Единственной», и если хотите поговорить об этом, можем, наверное. Девочка из глубинки в большом городе. Подкаст и сайт: эмберли все равно расскажет точка ком.
Среда, 00:46 (после премьеры первого эпизода «Единственной»)
Привет, Жак! Не знаю, знаешь ли ты меня, но я веду довольно популярную еженедельную колонку о «Единственной» для Glow. Я *одержима* твоим вечерним платьем с первой ночи! Не могла бы ты кинуть ссылку, чтобы я поделилась платьем с читателями? Надеюсь, у тебя все хорошо!
Вторник, 23:18 (после премьеры второго эпизода «Единственной»)
Жак, это снова я! Ты не ответила мне на прошлой неделе, но я надеюсь, ты увидишь это сообщение. Ромпер, в котором ты была перед (дурацким) общим свиданием – просто фантастический! Не поделишься ссылкой?
Вторник, 23:21
Послушай, вот что еще я хочу сказать: знаю, люди в интернете могут быть очень жестоки, и я вижу, что из тебя делают в монтаже. Надеюсь, ты в порядке. Я стараюсь не связываться с участниками, пока идут сезоны, чтобы оставаться непредвзятой в обзорах, но я буду отмечать несостыковки в монтаже, где смогу. Я знаю, что Кэт Батлер из сезона Амара согласится с тобой поговорить, если тебе нужно высказаться кому-то, кто поймет. Если не нужно, просто знай: я желаю тебе лучшего. Я не буду больше приставать к тебе по поводу нарядов, если не ответишь на это сообщение. хо
7 
 Затишье перед бурей[15] 
Следующее свидание один на один достается Энди. Вечером я переодеваюсь в майку и легинсы и занимаюсь тем, что просто сижу в одиночестве. В течение дня продюсеры искали желающих поучаствовать в бесчисленных междусобойчиках – когда от трех до пяти участниц собираются вместе и разговаривают на заданную продюсерами тему. Я предполагаю, что многие из этих междусобойчиков были обо мне, из-за чего мне удалось их избежать. Моя лодыжка все еще опухшая, и мне больно ходить, но я стараюсь как можно меньше хромать, чтобы никто не обвинил меня в притворстве. Одно хорошо: ассистенты постоянно снабжают меня холодными компрессами.
Сначала я выхожу посидеть у бассейна, но Шэй, Аалия и Ханна (она состояла в «сестринстве», пока училась в Оберне, и не упускает возможности напомнить всем и каждому, что ее брат играет в НФЛ) выбираются туда же с бокалами вина в руках, поэтому я быстро скрываюсь в кухне. Ненадолго – минут через двадцать там появляется Прия с группой девочек, чтобы заснять их разговор. Я решаю уйти в спальню, хотя в доме все еще слишком шумно, чтобы я смогла уснуть, а еще у меня столько всего на уме, что голова кругом идет. Я подумывала над тем, чтобы записать часть своих спутанных мыслей в записную книжку, которую выдала мне Шарлотта перед началом съемок, но не стала рисковать: всегда есть возможность, что мои записи найдет и прочитает кто-то из девочек, или хуже – из продюсеров. Будь у меня с собой что-нибудь почитать, я хоть отвлечься могла бы. Мои мысли кажутся отчаянно громкими, и мне не на что переключить внимание.
Я поднимаюсь по лестнице и захожу в спальню. Там только Кендалл. Она сидит на своей кровати, ее волосы собраны в высокий хвост.
– Ой. Я могу уйти, – говорю я при виде нее, заходя в комнату, но она отмахивается.
– Все в порядке, – говорит она, – я не буду тебе мешать, я скоро пойду спать.
– Чем ты занимаешься? – не могу не спросить я. Кендалл бросает в мою сторону скучающий взгляд.
– Медитирую, – отвечает она. – Обычно я читаю перед сном, но здесь нельзя такое позволять, правда? У меня же тогда будет меньше времени на мысли о Маркусе!
– Ага, – смеюсь я, – пойди попробуй вежливо сказать: «Ребят, Маркус – это замечательно, конечно, но моему мозгу нужно больше стимулов».
– Им нравится издеваться над настоящими женщинами, как мы, – мудро говорит Кендалл. – Девочки найдут, чем развлечься, но мы знаем, чего мы хотим на самом деле. Мы не будем ругаться, как дети малые, чтобы этого добиться.
Я поднимаю бровь от того, как она списывает других женщин со счетов, но все равно киваю. Кажется, это оливковая ветвь.
– Ты ничего плохого вчера не сделала, – говорит она. – Тебе незачем чувствовать себя виноватой.
– Но я все равно чувствую.
Кендалл пожимает плечами.
– Это шоу специально устроено, чтобы ты так себя чувствовала.
– Ты, похоже, в этом разбираешься.
Она усмехается.
– Я изучила вопрос. Ни за что не пошла бы сюда, не вооружившись сначала всей доступной информацией. Мне нравится Маркус. Я хочу Маркуса, и я пришла его заполучить, так что я подыграю, если от меня этого хотят, но и меры предосторожности приму тоже. С тобой разве иначе?
– Я пытаюсь, – отвечаю. – Иногда, и ты, наверное, этому не удивишься, я действительно всей душой хочу нравиться людям.
– Не так уж удивительно, – говорит Кендалл, – иначе ты с гордостью играла бы суку. У тебя неплохо получается.
– Снисходительность – мой язык любви.
– Подумаешь, ошиблась пару раз. Подлижись к продюсерам немного. Уверена, ты еще можешь получить хороший монтаж. Вот что самое важное: ты очень нравишься Маркусу.
На миг я ощущаю предательское тепло в груди. Потом я оцениваю ситуацию и делаю вывод: у Кендалл все это выходит куда лучше, чем у меня.
– Да, – говорю ей, – ты права, наверное.
– Ну, я спать, – говорит Кендалл, натягивая на глаза маску. – Некоторым нужно восемь часов каждую ночь, чтобы утром выглядеть красоткой.
  
Она гасит лампу рядом со своей кроватью и забирается под одеяло, спиной ко мне. Я слежу за ней со смесью заинтересованности и беспокойства. Не знаю, что думать о Кендалл, потому что часть меня считает, что мы с ней похожи куда больше, чем любые другие две девочки в особняке. Но, возможно, это и делает ее настолько опасной.
Кто-то стучится в комнату, и я иду открывать. Это Генри. Я выхожу в коридор и тихо закрываю за собой дверь.