Влюбляясь в Бентли (ЛП)
— Да пошли вы все! Мне не нужно это дерьмо! — Стерлинг поднимает свой бокал с вином, единственный бокал, который все еще стоит, и опрокидывает его, выливая последнее вино в себя. Он ставит его на стол и выходит из комнаты.
Моя грудь быстро поднимается и опускается, когда он уходит, адреналин прокачивается по всему моему телу. У меня такое чувство, что это последний раз, когда я вижу Стерлинга Бентли. Не уверена, как я к этому отношусь. Я готова на все, лишь бы он взглянул на меня хотя бы раз, прежде чем уйти из моей жизни. Только один раз, и я буду знать, что искра, которую чувствую, не в моей голове, и он тоже это чувствует. Он ударяет кулаком по широкому наличнику в дверном проеме и продолжает идти, ни разу не оглянувшись.
— Я пойду прослежу, чтобы он не покончил с собой, — говорит Сойер своему отцу вслед уходящему Стерлингу.
— Я иду домой, — дуется Колтон, выходя из комнаты, волоча за собой по полу свою гордость.
Внимание больше не сосредоточено на мне. Благодаря Стерлингу.
Глава 22
Манипулятивная ленивая буроголовая птица-коровка
Виктория
Я знала, что сегодня вечером произойдет что-то важное. Мой отец обнажил ту часть меня, которую моя мать ненавидит больше всего, перед всеми за этим столом. Он загнал ее в угол, и я знала, что, как любой загнанный в угол зверь, она будет бороться за выход.
Я просто не знала, что это произойдет так скоро. Когда все ушли, я поднялась наверх, чтобы переодеть платье. Натянула серые хлопчатобумажные штаны, дважды сложив пояс вокруг талии так, чтобы обнажился острый выступ бедер, и надела майку. Я собираю волосы в хвост и сажусь на край кровати, зашнуровывая теннисные туфли, прежде чем спуститься вниз, чтобы помочь прибраться после вечеринки.
Мой отец стоит у кухонной раковины, намыливаясь до локтей. С каких это пор моя мама упускает возможность заставить нас всех убираться? Она категорически запрещает ложиться спать с грязной кухней. У меня в животе поднимается тошнота.
В панике я быстро спускаюсь по лестнице в подвал.
— Что ты делаешь? — Кричу я, видя, как мама запихивает мои резные изделия в мусорный пакет. Ее движения отрывисты, и за ней трудно уследить.
— Пришло время избавиться от этих вещей. Это нездоровая привязанность… ты и эти… эти… глупые вырезания. — Ее голос спокоен, лишен всех эмоций, что делает его жутким. — Все, на что они годятся, это собирать пыль. С этого момента здесь все изменится. Я отказалась от своих глупых маленьких фантазий стать балериной. Пришло время и тебе повзрослеть, Виктория. Мне жаль, но так должно быть.
Я хочу схватить ее и трясти, пока она не остановится. Или дать ей сильную пощечину.
— Нет! Не трогай их! Ты не имеешь права. Я не виновата, что ты недовольна своей жизнью! Не надо вымещать свои неудачи на мне! Бабушка была права насчет тебя! Ты всегда находишь, на что пожаловаться.
— Я вполне довольна своей жизнью. Или я буду… — Она останавливается. Холодное безразличие ослабевает, и я наконец вижу какие-то эмоции. — Пришло время оставить прошлое в прошлом! Если мне придется услышать еще хоть одно слово о том, что эта женщина была святой…
— Почему ты так ненавидишь ее? Тебя никогда не было рядом с ней! Ты никогда не пыталась быть рядом с ней! Она умирала, а тебе было все равно!
— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! Тебе было семь лет! Ты едва знала эту женщину!
— Что происходит? — Спрашивает мой отец, спускаясь по ступенькам в подвал. — Что за крики?
— Она выбрасывает все мои резные работы в мусорное ведро! — Я чувствую первые слезы после смерти моей бабушки, но я отгоняю их. Проклятье! Я НЕ БУДУ плакать! Не перед этой бессердечной женщиной.
Мой отец осторожно протягивает руку, поворачивая мою мать к себе. Если кто и может вразумить ее, так это он. Отец наклоняет голову, на лице появляются слабые ямочки.
— Дорогая, тебе не кажется, что ты ведешь себя немного неразумно? — Его тон — это тон взрослого человека, рассуждающего с маленьким ребенком. — Резьба Виктории — это не совсем то, из-за чего ты злишься. Тебе нужно перевести дух и успокоиться, прежде чем ты сделаешь или скажешь что-то, о чем потом будешь жалеть.
— Скажи ей, Уильям, — рычит моя мать. — Скажи ей правду об этой женщине, или, клянусь Богом, я это сделаю.
Взгляд отца, полный жалости, встречается с моим, и я хватаюсь за живот. Невозможно остановить ее, если она сошла с ума.
— Я не думаю, что сейчас время… — начинает он. Моя мать поворачивается и кричит прямо на меня:
— Ради Бога, я не выдержу больше ни дня! Я думала, что после смерти той женщины я наконец-то обрету покой. Но я не могу, потому что ТЫ постоянно вспоминаешь о ней! Даже сейчас, из могилы, моя мать пытается контролировать все в этом доме! — Она смотрит на меня диким взглядом, и у меня по позвоночнику пробегает холодок. — Хочешь узнать настоящую Беверли Гамильтон? Она была задирой, манипулятором. Она должна была контролировать меня, все. То, что она называла жестокой честностью, было обычной жестокостью. Вот такой была твоя бабушка. А не эта идеальная сострадательная женщина, наблюдающая за птицами, какой ты ее себе представляешь. Честность, Виктория, ты понятия не имеешь, о чем говоришь!
— Ты просто ненавидишь, что она была лучшим родителем, чем ты! — Кричу я.
Мама смеется и возвращается к тому, чтобы убрать моих птиц с полок одну за другой. Ее рука опускается на резную фигурку древесницы Киртланда: птицы, которую обманом заставили воспитывать птенцов манипулятивной ленивой буроголовой птицы-коровки как своих собственных. Я ныряю за ней, царапая безупречную руку моей матери. Она выглядит по-настоящему потрясенной, пораженной. Я вырываю древесницу из ее хватки.
Это не останавливает ее; наоборот, только разжигает ее гнев. Она бросается на фигурку, а я прижимаю ее к груди. Я смутно осознаю, что отец кричит, чтобы мы остановились. Мы играем с ней в перетягивание каната, пока, наконец, она не побеждает. Она отводит руку назад и ударяет древесницу об стену подвала.
Руки моего отца обхватывают верхнюю часть тела моей матери сзади. Он успокаивает ее, шепча ей на ухо. Кажется, что все напряжение покидает тело моей матери, и она замирает в его руках.
— Злиться друг на друга не поможет! — Говорит он. — Почему бы нам всем не подняться наверх, сесть и спокойно поговорить об этом.
Я подхожу, опускаюсь на колени и беру в руки резную фигурку древесницу. Дерево потемнело. Это не имеет значения. Это всего лишь кусок дерева.
— Моя мать ненавидела твоего отца…
— Дорогая, не надо. Ты пожалеешь, что рассказала ей, — предупреждает отец.
Моя мать не прислушивается к его предупреждению. Отец вздыхает, отпуская ее, зная, что она чертовски хочет сказать все, что собирается. Даже он не может остановить ее.
— Она сказала, что твой отец хотел жениться на мне только из-за денег нашей семьи. — Она усмехается, ее глаза остекленели. — Она не верила, что кто-то может меня любить, даже какой-то подрядчик с менее чем сотней долларов на расчетном счете, может полюбить меня без причины. Когда она узнала, что я беременна, она сказала, что я снова все испортила и никогда не смогу иметь семью и танцевать. Она хотела, чтобы я сделала аборт. — Она выдыхает длинный вдох. — Я помню каждую жестокую вещь, которую эта женщина когда-либо говорила мне, но то, что она сказала, что я должна избавиться от тебя, было самым жестоким.
Что? Моя голова кружится. Эмоции бурлят в моей груди.
— Ты лжешь, — кричу я, стиснув руки. — Ты бы сказала что угодно, чтобы изменить мое отношение к ней! Ты всегда ревновала меня к ней! Ты ревнуешь к нашим с папой отношениям! Ты не можешь принять, что у тебя нет НИКАКОЙ РЕАЛЬНОЙ связи ни с кем!
Моя мать опустилась на колени рядом со мной, положив руку на мое округлое плечо.
— Посмотри на меня, Виктория. Я презирала эту женщину. Она отказалась сказать мне хоть что-то хорошее даже на смертном одре. Моя мать сказала, что ты была ошибкой, ты понимаешь это? Ты действительно понимаешь, что моя мать не хотела, чтобы у меня была ты?