Влюбляясь в Бентли (ЛП)

— Я бы не назвала это талантом, — дуется мама.
— Папа, ты не должен… — паникую я. Они все сосредоточены на Орле. Мои руки дрожат, и меня тошнит.
Мой отец возвращается на свое место. Это не понравится моей матери.
— Ого. Это… необычно. — Дядя Бентли смеется, перекладывая Орла из руки в руку, как футбольный мяч, и поглядывая в мою сторону. — Почему птицы? — Он переворачивает его, широкие кончики пальцев пробегают по всей длине кедра, по рощицам, намекающим на перья, по слегка приподнятым крыльям. — Это мерзкие твари, которые гадят на все подряд.
Я борюсь с желанием протянуть руку через стол и выхватить орла из его рук, чтобы он больше не мог над ним насмехаться. Он качает головой, из его груди вырывается раскат смеха. Странно.
— Это довольно круто, — говорит Сойер, забирая его у отца и поднося к носу. — Он пахнет кедром. Напоминает мне сундук, в который Стерлинг запирал меня каждый раз, когда мы ездили к бабушке.
— Дорогой, не мог бы ты убрать эту чертову штуку, чтобы мы могли поесть пирог. — Моя мать говорит моему отцу.
Она встает, берет нож и начинает нарезать яблочный пирог. Мама подает пирог? Ничего себе. Она действительно не в духе. Она говорит, накладывая каждому на тарелку по куску пирога.
— Это глупое хобби, которым она занимается в подвале. Я пыталась заинтересовать ее другими вещами.
— Девушка, которая умеет пользоваться ножом, сексуально? — говорит Стерлинг, наклоняясь и разглядывая изделие, все еще находящийся в руках Сойера.
Моя мать поперхнулась вином, зашипела и закашлялась.
— Я впечатлен. — Стерлинг смотрит на меня с ухмылкой. — Никогда бы не подумал, что ты творческий человек.
— Да, а я бы никогда не отнесла тебя к льстивому типу.
— Я не такой. Обычно нет, — пожимает он плечами, — Но я могу распознать талант, когда вижу его.
— Как-то я в этом сомневаюсь, — фыркнула я.
Он не сводит с меня глаз. Это заставляет меня нервничать и быть неуклюжей, помимо всего прочего. Я могу сгореть на своем месте, если он не перестанет смотреть так, будто видит мою душу. Я сдвинулась на своем стуле. Мои гормоны, должно быть, не в порядке. Что-то химическое должно происходить внутри моего тела, чтобы вызвать этот жар внутри моего тела. Я сдуваю пряди волос с глаз, мои плечи округляются на стуле.
Колтон усмехается, его голос наполнен высокомерием, когда он говорит Стерлингу:
— Думаю, ты произвел плохое впечатление на мою девушку, чувак. — Он обхватывает меня за плечи, прижимая к себе. Я никогда не замечала, насколько сильный одеколон у Колтона. Запах альпийской сосны душит меня. Это как рождественская елка, которую постоянно суют тебе под нос: сначала приятно, но вскоре глаза начинают слезиться, и ты чихаешь. Колтон переходит прямо к «позвольте смутить Тори».
— Понимаете. Виктория чертовски боится высоты, но ее завораживают птицы. Объясняет это дерьмо.
— Я тоже не в восторге от высоты, — вслух признается Сойер, и я слегка улыбаюсь ему, гадая, не сказал ли он это только для того, чтобы мне стало легче. Сойер не так уж плох. В нем есть что-то очаровательное несмотря на то, что он пристает ко всему, что имеет вагину. Он сажает орла на стол. Он становится гиппокампом в комнате.
Пожалуйста, папа, сделай что-нибудь. Как будто отец слышит мою безмолвную мольбу, он протягивает руку, берет орла и выходит из столовой, чтобы поставить его обратно в гостиную. Вернувшись, он садится в кресло и слабо улыбается мне. Я знаю, что все прошло не так, как он планировал.
— Все в порядке, — тихо говорю я только ему.
Моя мама присоединяется к разговору за столом:
— Да. Это правда. Виктория безумно боится высоты. Она и близко не подойдет к колесу обозрения. Она не хочет ходить по мосту и избегает приближение к окну своей спальни.
— Ты боишься подходить к окну своей спальни? — усмехается дядя Бентли.
— Виктория выпала из окна и сломала руку в трех местах, когда ей было семь лет. Это была моя вина. Окно надо было запереть, — продолжает папа. Я смотрю на маму. Не знаю, как мой отец терпит ее. Наверное, это настоящая любовь.
  
— Это была не твоя вина, папа.
Дядя Бентли говорит:
— Я не считаю себя ответственным за несчастные случаи с моими сыновьями, а их, поверьте, было немало. Моя философия такова: если ты лезешь туда, куда не следует, и в итоге ломаешь кость, ты научишься не лезть.
— О, детка, ты покраснела. Мы тебя смущаем? — Колтон прижимает поцелуй к моему лбу. — Это все странно: твоя одержимость птицами, твой страх высоты, хромота и то, что ты постоянно что-то роняешь. Я имею в виду, признай, что это забавно.
Может кто-нибудь, пожалуйста, избавит меня от страданий? Колтон потирает указательный и большой пальцы вместе, чтобы остальные видели.
— Ее пальцы немеют. Ее маленькие птички должны помочь в этом.
ОМГ. Я говорила ему об этом однажды наедине!
— Онемевшие пальцы? Это происходит из-за повреждения нервов, я прав? Как это будет сочетаться с медицинской практикой. Не будет ли это помехой? — спрашивает дядя Бентли.
— Да! — Огрызаюсь я, и все замолкают.
— Я хочу посмотреть на эту резьбу, — говорит Стерлинг, привлекая их внимание к себе. — Где, вы сказали, они находятся? В подвале? — Он внезапно встает и теряет равновесие, падая на стол. Его рука опрокидывает вазу с цветами. Вода и цветы рассыпаются повсюду. Это вызывает эффект домино: ваза катится, опрокидывая винные бокалы, красные пятна растекаются по мокрой скатерти. Он хватается за скатерть, чтобы удержаться, и почти рывком сбрасывает ее со стола. Хрупкий хрусталь разбивается, опрокидываясь на фарфор. Веточки лаванды и гипсофила падают на мою тарелку.
— Черт. Этого не должно было случиться. — Стерлинг смеется в тишине, пытаясь поправить вазу, с которой все началось. В ее ободке огромная трещина. Это была любимая ваза моей матери.
— Мужик, промежность моих штанов промокла! — Рычит Колтон, поднимаясь со своего места.
— Черт, похоже, ты обоссался. Правда? — Стерлинг спрашивает Колтона.
— Иди к черту. Ты портишь все, к чему прикасаешься? — отвечает Колтон.
Оба парня смотрят друг на друга. Вода капает со скатерти, заставляя всех нас отойти от стола.
— Я буду благодарна, если ты не будешь ругаться в моем доме! — усмехается моя мать, бросая свою салфетку поверх беспорядка. Она смотрит на Стерлинга с отвращением. — На самом деле, я была бы благодарна, если бы ты покинул мой дом. Я знала, что от тебя будут одни неприятности, как только увидела тебя.
Мой отец обходит стол и берет маму за локоть.
— Оливия, он не хотел этого делать. Это был несчастный случай.
— Неужели только я могу сказать, что этот парень явно под наркотиками? Ради всего святого, он едва может стоять, не держась за что-нибудь! Открой глаза, Уильям.
Ладони Стерлинга хлопают по столешнице, сотрясая все, что на ней лежит, и я отпрыгиваю назад, задыхаясь. Его волосы падают вперед на темные угрожающие глаза. Его небритая челюсть сжимается. Он пригвоздил мою мать к месту своим взбешенным взглядом.
— Леди, вы не можете контролировать меня, как пытаетесь контролировать свою дочь, но что вы можете сделать, так это взять вот эту вилку, — он держит кусочек серебра, который, как боялась моя мать, он украдет, — и засунуть ее в свою высокородную задницу! — Он поднимает бровь, бросая вызов моей матери, чтобы она сказала еще хоть слово.
Ее рот закрывается. Мой рот открывается. Никто никогда не разговаривал с моей матерью подобным образом.
— Я думаю, тебе нужно послушать мою жену и уйти. Ты же не собираешься создавать нам неудобства в нашем же собственном доме, — вмешивается мой отец, становясь между Стерлингом и моей матерью, хотя они находятся по разные стороны стола.
Дядя Бентли бросает салфетку на стол, выражение его лица жесткое и непрощающее.
— Вы правы. Мой старший сын опозорил вашу семью и свою собственную за одну ночь. Я прошу прощения за его неуклюжесть и плохое поведение.