Люба – Любовь… или нескончаемый «Норд-Ост»
Ждать нельзя. Пары все гуще окутывают тело, наполняя маленькую комнату. С этой минуты уже ведется счет моего существования.
Я выскакиваю в коридор, дверь за мной тут же и сильно захлопывается.
– Вацлав Каземирович! – Врываюсь в соседнюю комнату. – Вентиляция отказала! Что делать? Теперь от меня неделю будет нести этой гадостью?!
Почему-то он он смотрит на часы…
– Вещество уже получено, надо остановить перегонку! – почти кричу я. – В комнате невозможно дышать, тяга не работает.
Он смотрит куда-то в сторону: – Химику стыдно бояться запахов. Продолжайте работу. Я попрошу, чтоб вытяжной шкаф починили.
Вместо воздуха я дышу газом, который, видно, наполнил уже и бронхи и легкие.. Самая обычная перегонка – кажется, чего уж проще. Но от вони темно в глазах. Черные штативы плывут как тумане, отражаясь в стеклах пузатых колб. Запах становится слабее, Впрочем, я, возможно, теряю чувствительность, «принюхалась», что назывется.
Я с трудом стою. Какое тут идиотское окно, его нельзя открыть никакими силами. Почему мне так плохо? Вытяжной шкаф не работает почти тридцать минут. Похоже, я простудилась. Какой-то кашель. Может, у меня температура? Секундная стрелка бежит по циферблату. Мне кажется почему-то все медленнее… Иду к шефу.
– Вацлав Каземирович, не могу… Мне так плохо, будто меня кинули в душегубку. У вас тут воздух чистый, мне капельку легче. Голова разламывается, дурнота – не могу работать.
– Уже чинят, не теряйте времени. От запаха, пустяки, сейчас пройдет.
Я с тупым безразличием открываю дверь. Тяжелая дверь, оказывется. Или я так ослабла? Воздух будто соткан из тухлого чеснока с горчицей, но это лишь в первый момент, когда заставила себя войти в комнату. Теперь я уже не чувствую никаких запахов. Осталось только смазать шлифты и подсоединить холодильник. Еще немного,и все будет готово для перегонки Через десять минут вытяжной шкаф заработал в полную мощь.
– Слава Богу, будет легче. – Пытаюсь успокоиться. – Сейчас все вытянет…
Позади у меня три курса университета. Экзамены по неорганической химии и квантовой механике, физике и философии. Я учила законы термодинамики, теорию относительности и тройные интегралы. Но что такое этот убийственно смердящий хлорэтилмеркаптан никогда не слышала. Не «меркаптан», а просто капкан. Раньше этот «капкан» как-то обходили…
Взобравшись на высокую табуретку, внимательно слежу за температурой. Воздух вроде уж чистый, а голова болит все сильнее. «Ну, и чего я нервничала? Подумаешь, неприятный запах. – внушаю сама себе.– Пусть даже отвратительный. Отмоюсь, возьму мамины «шанель-5». И снова буду, как огурчик.
Смесь закипела. Первые капли падают в приемник. В этот момент начинают чесаться руки, лицо, тело. Я первый раз в жизни одна в лаборатории. Да, это не положено… Казимирычу не хотелось, наверное, пахнуть горчицей. У меня элементарная простуда., – думаю я, покашливая, – Надо на сегодня кончать.
Снова захожу к Пшежецкому.
– Вацлав Каземирович, не могу. Разболелась по настоящему. Просто не в состоянии. Одну перегонку сделала, а закончить придется в другой день.
– Что такое? В чем дело?
– Не знаю. Плохо мне. Голова раскалывается и, извините, у меня все тело зудит, а лицо и руки – просто сил никаких нет. Невозможно…
– Ну вот, осталось – то всего ничего. И вид у вас абсолютно нормальный, можно сказать, цветущий. Вы просто испугались запаха. Женщины, конечно, создания нежные, но ведь вы без пяти минут химик! Вещество нужно сегодня – в этом весь смысл.
– Давайте зачетку, получайте заслуженную пятерку и… заканчивайте. Перегоните в вакууме, и все будет прекрасно.
Искушение было велико. Маячившая перед самым носом пятерка была слишком большим соблазном. «Может, потерплю? Завтра устрою себе выходной, поваляюсь в постели… А зато зимой…
Да, в этот момент я еще могла мечтать о горных лыжах и красотах Бакуриани. Судьба долго лелеяла меня. Она дала мне чудесных родителей, любимого супруга, преданных друзей. Единственное, чего мне всегда не хватало – времени…
И теперь нужно сделать всего одну перегонку, чтобы выиграть целый месяц. Пусть даже через силу.
Наверное, мне было очень плохо, если я все еще молча стояла перед Пшежевским, переминаясь, как школьница, с ноги на ногу.
– Нужно! Вы понимаете нужно! – настаивает он. – Вы всю кафедру подведете…
Нужно! Это слово вгоняли в меня со школьной скамьи. И прочно, как аксиома, втемяшенное в меня слово гасит все мои сомнения.
– Да, идиотская спешка, – соглашаюсь я, машинально собирая прибор для вакуум разгонки. – Конечно, на кафедре много сотрудников, которые могли бы завершить то, что под силу и студенту третьего курса… Видно, для него это дело принципа. Он хочет, чтобы я честно отработала свою пятерку.
За окном уже давно стемнело. Я сижу в защитных очках и смотрю, как в приемник падают капли. Температура, давление, капли… Немыслимая боль в голове. Температура, давление, капли.
– Можно снять очки, – доносится до меня голос Пшежевского. – Вот и все. Как самочувствие?
– Плохо.
– А выглядите вы нормально.– Он испытующе, заботливо, казалось мне, оглядывает меня.
– Пожалуйста, вымойте посуду и вытяжной шкаф… Потом поговорим, и я доставлю вас в общежитие..
Наверное, эта посуда и была тем самым перышком, которое ломает спину верблюда. Сознание честно заработанной пятерки уже не вызывало радости..
Какая чепуха с этой зачеткой. Она же дома! И при чем здесь общежитие… Я на ногах не стою, о чем сейчас разговаривать? Плевать я на все хотела… Сбежала вниз, схватила пальто и, не застегнувшись, выбежала на морозную улицу…
Угасающая осенняя голубизна неба заставляет остановиться, порадоваться прозрачной и бесконечной голубизне, оглядеться вокруг. Я глотаю воздух, пахнущий дымом и свежеиспеченным хлебом. Тогда я еще не понимала, какое это счастье – дышать. Может надо было постоять подольше и надышаться на много лет вперед…
Но такси уже мчится по Ленинскому проспекту.
Светлое, недавно выстроенное здание. «Полимеры – это будущее», – гласит надпись у входа, к которому подъехала скорая помощь.
– Кому-то еще хуже, чем мне? – подумала я вслух. И мысли у меня не было, что она за Любой Рябовой. Что забота Пшежевского обо мне простиралась так далеко…
Я должна вернуться в сегодняшнее утро, и снова притти в свой дом.
Это был «маршальский дом», как его называла наша тихая Якиманка. Он высился напротив французского посольства. Во двор часто въезжали черные «Чайки», и тяжелые двери подъездов распахивались перед адмиралами и маршалами.
Первый раз я пришла сюда еще школьницей. Отец моего будущего мужа «адмирал» Рябов возглавлял политическое управление военного флота. Мне в ту пору это почти ничего не говорило. Генерал-полковник береговой службы или «Адмирал», как его все в доме называли, неожиданно умер, по сообщению газет, в «полном расцвете сил». Вернувшись с похорон, свекровь впервые сказала, что его здоровье подорвали те два года лагерей, хотя еще до войны он был реабилитирован и молниеносно повышен в чине. Мужу и свекрови остались немалые сбережения, многокомнатная квартира и государственная пенсия. Казалось, ничто на свете не могло поколебать спокойствия и благополучия этой семьи. И хотя адмирал уже давно покоился на Ваганьковском кладбище, уклад нашей семьи не изменился. За три года замужества я почти привыкла ощущать себя маленькой частицей нашей военной элиты. Правда, меня еще смущали многочисленные лифтеры и коменданты, которые почтительно раскланивались со мной, когда я входила или выходила.
В доме отца, концертмейстера и дирижера Большого театра, я не привыкла, чтобы кто-то здоровался со мною первым. Пришлось свекрови снова и снова повторять мне свои уроки:
– Вся эта челядь обязана тебе в пояс кланяться, – строго наставляла она.
– Коли тебе не по нраву, можешь даже не замечать. Но запомни раз и навсегда, что ты теперь Рябова.
– Чем от тебя несет?! – Сергей шарахается в сторону.– Это что-то жуткое. Рядом с тобой стоять невозможно.