Тайны и ложь

Я снова вспылила.
– Да что за бред? Какие дела? Он был здоров и не мог знать, что разобьется.
– Он предполагал всякое.
– Почему? – я повысила голос.
– Из-за мамы с папой. Они тоже не болели, Крис. Ты сама знаешь…
Мирон откусил бутерброд и меланхолично прожевал, проглотил.
Я знала, конечно, про их родителей. Как мог Степа попасть в аквапланирование, потеряв родителей в автокатастрофе? Он всегда так аккуратно водил. Не гонял.
  
Спешил к Наташе и детям – не иначе.
Эта мысль причинила боль, но одновременно отрезвила и вернула к главной теме беседы с Мироном.
– У него уже были дети тогда? Ты знал? – накинулась я на Мира.
– Не знал. Говорил уже сто раз, – огрызнулся и он. – Я и про завещание не знал. Только про дарственную.
Новое слово обожгло слух.
– Дарственную? – переспросила я. – Какую дарственную?
– На половину галереи.
Мои руки затряслись, и чашка зазвенела о блюдце. Я не вылила на себя горячий чай, только потому что Мирон быстренько забрал у меня их. Говорить я не могла, но покрутила пальцем в воздухе. Мир понял мою просьбу продолжать и стал рассказывать подробнее.
– Буквально через месяц после аппендицита Степка попросил прилететь в Москву, чтобы оформить на меня половину галереи и картины.
Он достал телефон, открыл на нем файл, вручил мне. Буквы расплывались перед глазами. Я вроде бы читала знакомые слова, но они не складывались в понятные предложения.
– Какого хрена? – прошелестела я едва слышно. – Каким образом?
– Ты не знала, как я понимаю? – догадался Мирон.
У меня не было сил даже зыркнуть на него злобно. Я только головой качала, как идиотка.
– Ну я так и понял на оглашении. Ты вообще слушала нотариуса? Он говорил, что дарение произошло до оформления завещания. Оно в принципе носит рекомендательный характер. Все поделено давно.
– Все уже украдено до нас, – автоматически выдала я расхожую цитату. – Нотариус упоминал дарственную? Серьезно?
– Да. Но ты уже была в астрале, как я понял.
– Видимо, да.
Я листнула документ до конца и отдала Мирону телефон. Он неодобрительно причмокнул.
– Ты не читала, Кристин.
– Я ни черта все равно не понимаю в таких документах. Да и не люблю, если честно. Разве мог Степа что-то подарить без моего согласия? Галерея, конечно, записана на него, но я его жена.
– О, наконец, ты начала шевелить мозгами. Конечно, он не мог ничего отписать без твоего разрешения.
Хотелось орать и метать посуду, но я продолжала оцепенело сидеть и тихо спрашивать:
– Тогда как..? Как тебе досталась моя галерея не через мой труп, Мирон?
– Ты подписывала какие-нибудь бумаги, не глядя?
Я прикрыла глаза рукой. Мирон быстро сделал выводы.
– Понятно. У него была твоя подпись. Или доверенность? Я не помню точно. У меня тоже острая аллергия на бумажки и юридический язык. Степа уверял, что все уладил. Я думал, вторая половина остается у тебя.
– А на деле оказалось, что такую же дарственную он оформил Наташе и детям. Потрясающе.
– Очень похоже на то.
Мирон взял чашку и запил очередной укус бутерброда. Как будто мы обсуждали не дело всей моей жизни, а какую-нибудь дурацкую вазу или диван.
Я окончательно вышла из себя. Взяла паузу, чтобы успокоиться, но наглый Мирон с чашечкой чая из моего любимого сервиза похерил медитацию.
– Мне жаль, Крис, – сказал он без капли сочувствия в голосе.
– В жопу свою жалость засунь. Вместе с доверенностями и дарственными. И проваливай из моего дома.
Я встала и указала пальцем на дверь, притопнула ногой.
– Хотя бы отсюда я могу выгнать и тебя, и ее. Спасибо Степану, мать его, Борисовичу за щедрость.
Мир аккуратно поставил чашку на столик, встал со мной рядом и надавил на руку-стрелку, чтобы я ее опустила.
– Вот на этом месте я и хочу сделать тебе предложение, Крис. Стоя и торжественно, раз уж ты вскочила как ошпаренная.
– Какое еще предложение? – продолжала я орать на него. – Руки и сердца? Свари из них суп. Сколько можно надо мной издеваться, Мирон?
– Я хочу помочь тебе, – проговорил Мир и взял меня за плечи.
– Мне не нужна твоя помощь. Я подам в суд и заберу себе галерею. Ты не имеешь права… И она – тоже. Степа обманул меня. Я докажу…
Я попыталась стряхнуть его руки, но он держал крепко.
– Давай, Крис, успокойся. Ты не дура. Сама должна понимать, что я охренел не меньше твоего. Ты хоть знала о его детях заранее.
– Так себе преимущество, – рассмеялась я. – Пожалуйста, Мир, уходи.
– Уйду. Но скажу тебе сначала, что собирался, – он встряхнул меня, чтобы обратить внимание. – Я отдам тебе свою долю галереи, Кристин.
Я замерла. Такого поворота от Мирона не ожидала.
Он усадил меня обратно на диван и продолжил. Разумеется, дарить просто так он ничего не собирался. Это его братец раздавал наше направо и налево.
– Я не хочу суда, – начал объяснять Мирон. – Тебе придется доказать, что мой брат был мошенником или сумасшедшим. Знаю, что именно так ты о нем сейчас и думаешь, но тебе самой процесс может выйти боком.
– Это каким же боком он мне выйдет?
– Наташа может подать встречный иск и отсудить часть дома. Если делить, так сказать, поровну, то это очень даже реально. У нее двое детей, а ты одна. Меня после завещания тоже не стоит вычитать из дележки. Я молчу о нервотрепке и затратах. И нашей фамилии, которую смешают с грязью в прессе и обществе.
– Давно ли тебе не все равно на прессу и общество? – спросила я с усмешкой.
– С тех пор, как умер мой брат.
Я прикусила губу и не сказала больше ничего обидного.
– Теперь я единственный Бероев, на мне репутация семьи.
– Ты старший, а не единственный, Мир, – напомнила я ему. – У тебя есть племянники, как оказалось. Я тоже Бероева, между прочим. Хоть и не по крови. Но мы и не в Средневековье.
Он кивнул.
– Есть племянники. Я никак не привыкну к этой новости. Как бы тебе ни было это противно, Крис, но они действительно имеют право на наследство.
Я ужасно злилась на этот неоспоримый факт. Его было сложно оспорить с любой стороны. Даже мое оскорбленное достоинство знало, что дети ни в чем не виноваты.
– Это моя галерея, – процедила я сквозь зубы свой лучший аргумент.
– Знаю. Поэтому и предлагаю тебе свою долю в обмен…
– В обмен! Ну конечно. Кто бы сомневался.
– Да, в обмен, Крис, – продолжил Мирон. – Ты можешь сколько угодно жалеть себя, но я тут тоже пострадавшая сторона и хочу свою долю.
– Пострадавшая сторона, – я рассмеялась и захлопала в ладоши. – Что у тебя пострадало, Мирон? Он отдал галерею и картины тебе, а мне оставил дом. Всего лишь дом!
– Это не всего лишь дом, Кристина. Ты прекрасно об этом знаешь.
И тут до меня дошло. Я схватилась за голову.
– Ты хочешь и дом у меня забрать, Мир? Чтобы я совсем с голой жопой осталась? Этого добиваешься?
Мир надул щеки и выпустил воздух изо рта со свистом.
– Господи, Крис, я вроде по-русски говорю. Ты вроде умная, но сейчас совсем не соображаешь. Давай, включи мозг. По пунктам.
Мирон стал загибать пальцы.
– Во-первых, я ничего не хочу забрать. Во-вторых, я предлагаю вернуть тебе половину галереи.
Я действительно начала соображать и уточнила:
– Без картин? Доля галереи, но без картин?
– Без картин, – подтвердил Мир. – Ну а в-третьих, я не прошу отдать мне дом взамен. Разреши пожить здесь и все.
– Пожить? – переспросила я.
– Да, пожить в родном доме, Кристина. Неужели это так странно звучит?
– Это звучит слишком нормально для такого урода, как ты.
Мирон сжал зубы. Я увидела, как желваки заходили от напряжения по его лицу. Чертовски приятно видеть его злым. Вдвойне приятно, что именно я могу его разозлить.
  
– Я никуда отсюда не уеду, – заявила я.
– Дом большой для двоих. Мы можем жить здесь вдвоем и не встречаться неделями.
Забавно, что именно так мы и жили со Степой последние пару лет. Вряд ли Мирон будет незаметным и тихим, как его брат.