Прекрасная маленькая принцесса (ЛП)

После недели, в течение которой меня лишили образования, я должна хотеть провести свой день в учебе. Но мне особенно тяжело, когда внутри меня растет маленькая жизнь, о которой мне отчаянно нужно рассказать Петру. Тем не менее, я смотрю в сторону аудитории, пытаясь осмыслить полученную информацию. Сегодняшняя презентация профессора связана с акварелью, и он прокручивает слайд-шоу из нескольких известных примеров, касающихся того, что он хочет сказать. Но я понятия не имею, о чем он говорит. Все, о чем я могу думать, — это мой ребенок и то, что мужчина, от которого я забеременела, об этом не знает.
Словно услышав, что я думаю о нем, Петр слегка смещается. Его колено несколько секунд быстро подпрыгивает, подчеркивая его волнение, а затем он снова замирает, но энергия остается, трепещет в нем, заставляя мой желудок дрожать.
Моя рука инстинктивно опускается на живот, и я черпаю силы в осознании того, что я не одна. Решить оставить ребенка было легко. Я давно знала, что хочу детей, и хотя я молода, и не ожидала того, что случилось, а обстоятельства далеки от идеальных, я хочу быть мамой. И я хочу этого ребенка.
Стоило только подумать о Кларе и моей жизни без нее, чтобы понять, что я не смогу жить с последствиями аборта. Мне даже не нужно знать, какая маленькая жизнь растет внутри меня, чтобы быть уверенной, что я буду любить своего ребенка, независимо от того, насколько неподготовленной я чувствую себя сейчас.
Аня провела со мной несколько часов в тот день, когда я узнала об этом, обсуждая все со мной и помогая мне почувствовать уверенность в своем решении. Но что укрепило мой выбор, так это осознание того, что в глубине души мой страх связан не с рождением ребенка.
Мой страх связан с реакцией, которую я получу, когда расскажу об этом всем остальным.
Я боюсь произнести это вслух. Рассказать Ане было достаточно сложно. И я знала, что она не осудит меня еще до того, как я ей скажу. А вот мой отец будет в ярости. Я в этом уверена. И хотя я знаю, что рассказать ему будет трудно и, возможно, даже опасно, я готова сделать это, чтобы сохранить своего ребенка. К тому же у меня будут Аня и Нико, которые поддержат и защитят меня, когда я это сделаю.
Но почему-то я больше боюсь того, как отреагирует Петр. Потому что у меня нет ни малейшего представления о том, что он может сделать. Подозреваю, что он будет зол. Не могу представить, чтобы он был в восторге от того, что я беременна. Не тогда, когда он даже не уверен, нужна ли я ему.
Я случайно задеваю его локтем, когда заправляю волосы за ухо, и он застывает рядом со мной, его руки сжимаются в кулаки. От этого у меня неприятно сводит живот.
Мы так далеки от того, чтобы быть в порядке.
Напряжение вокруг него становится все более удушающим, и я сдвигаюсь, чтобы между нами было больше пространства. Но это вряд ли облегчает мрачное настроение, волнами накатывающее на Петра.
К концу часа мои нервы расшатаны, а тело измождено от столь длительного пребывания в состоянии повышенной готовности. Я молча собираю вещи, не сводя глаз с Петра, так как понимаю, что сейчас или никогда, если я хочу с ним поговорить. Он явно ничего не скажет — даже если добровольно сядет рядом со мной.
Когда он встает, чтобы уйти, я следую за ним, держась на расстоянии вытянутой руки, копаясь в себе, чтобы найти смелость. Я спускаюсь по ступенькам класса и выхожу в заполненный коридор, прежде чем обретаю голос.
— Петр, — зову я, когда мы уже на полпути к главной двери и выходу из здания.
Он останавливается, его плечи напрягаются под черной кожаной курткой, и он медленно поворачивается ко мне лицом. Серые глаза пронзают мою душу, и по позвоночнику пробегает дрожь. Я вижу, как внутри него зарождается буря, темная и задумчивая. Его губы сжимаются, истончаясь, когда он дает понять, что ему нечего мне сказать.
— Я…
— Если ты собираешься снова пытаться извиниться, просто прекрати, — хрипит он, и горькая грань его тона режет как нож.
Моя храбрость рушится, лопаясь как воздушный шарик, когда я понимаю, что на самом деле собиралась начать с того, чтобы попросить прощения. Я с трудом сглатываю, и слезы застилают глаза. В голове царит суматоха, мысли путаются.
  
Скажи ему, приказываю я себе. Но я не могу. Я потеряла решимость.
— Я просто хотела сказать, что была рада видеть тебя в эти выходные, — пробормотала я, окончательно струсив.
Челюсть Петра заметно напрягается, и он расчесывает пальцами свои хорошо уложенные волосы.
— Да, — отрывисто соглашается он и облизывает полные губы. — Ты выглядела… прекрасно.
Мой желудок вздрагивает от неожиданного поворота разговора.
— Надеюсь, твой отец не был слишком строг к тебе, — добавляет он, нахмурив брови.
— Я привыкла к одиночному заключению, — нервно шучу я, мои мысли разбегаются, пока я пытаюсь собраться с мыслями.
Он не смеется. Вместо этого его лицо разглаживается, превращаясь в невыразительную маску. Такую же он надевает, как только возводит свои стены.
— Ну, хорошо. — Пренебрежительный ответ звучит отстраненно, когда он снова закрывается от меня, уходя в себя.
В прошлом мне было больно, когда он закрывался от меня. Я терялась и путалась, задаваясь вопросом, что я сделала, чтобы между нами образовалось пространство. Но сейчас я уже не чувствую отторжения. У меня на уме гораздо более серьезные проблемы. И я не знаю, что мне делать.
— Мы… на этих выходных? — Спрашиваю я. Может быть, к тому времени я найду в себе достаточно сил и нервов, чтобы рассказать ему о ребенке.
— Конечно, — соглашается он.
Его тон говорит об обратном, и я чувствую, как погружаюсь в яму безнадежности. Он не будет рад ребенку. Он даже не заинтересован в свидании со мной в эти выходные.
Я веду себя очень глупо.
В очередной раз мои девичьи фантазии затуманили мою объективность в отношении наших отношений. Да, мы хорошо поговорили на последнем свидании. Но это было больше недели назад — до того, как мой отец узнал о нашей неосторожности, и когда у нас еще были годы, чтобы построить достойную связь до брака. Теперь между мной и честностью, о которой я так горячо говорила, стоит непреодолимая тайна.
Я должна ему рассказать.
Но тут Петр начинает отворачиваться, похоже, готовый закончить нашу беседу, даже не попрощавшись. Тревога поднимается в моем животе.
— Петр, подожди. — Я тянусь к нему. — У меня…
На долю секунды под моими пальцами вспыхивает электричество, когда я нащупываю его бицепс. Затем меня охватывает волна тошноты, утренняя тошнота обрывает мою фразу. Ужас охватывает меня, и я закрываю рот рукой. Я успеваю увидеть острые серые глаза Петра, которые смотрят на мою руку на его плече. Затем они переводят взгляд на меня.
Но я не могу остаться и сосредоточиться. Меня точно стошнит.
Повернувшись, я бегу обратно по коридору в сторону туалета для девочек. Я едва успеваю. Рухнув на холодный кафельный пол ближайшей кабинки, я срыгиваю в общественный туалет, даже не позаботившись о том, чтобы закрыть дверь.
— У тебя все в порядке? — Неуверенно спрашивает девушка из соседней кабинки.
Я заканчиваю отплевываться и вытираю рот туалетной бумагой.
— Все хорошо. Наверное, я что-то съела. — По какой-то причине это кажется мне забавным, и я кусаю губы, чтобы остановить рвущийся наружу истерический смех. В какую же блядь катастрофу превратилась моя жизнь!
Я знаю, что должна рассказать Петру о том, что происходит, но одна мысль об этом заставляет мое сердце биться. Как я могу быть с ним откровенной в таких вещах? Я до сих пор не рассказала даже Нико. Возможно, это лучшее место для начала. С другой стороны, я подозреваю, что должна предупредить Петра, пока мой брат не узнал. Не думаю, что Нико будет слишком рад этому после того, как он разозлился, что у нас с Петром был секс. Аня обещала, что я сама решу, кому и когда рассказать. Но если так сложно рассказать отцу моего ребенка, то как я смогу справиться с остальными?