Тяжелое падение (ЛП)

Я прочищаю горло, чувствуя себя гигантом в этом женском пространстве. Выдвигаю стул у стола, но тут же задвигаю его обратно. Я жду, пока Холлис выйдет, где бы она ни была, прежде чем сесть или не сесть, оставаясь приросшим к полу возле лестницы, по которой мы только что поднялись.
Её подруга прислоняется к стойке, скрестив руки. Как будто я в этом сценарии — засранец.
Виновен в соучастии или просто тот, кто должен принять на себя удар?
  
Сейчас я это узнаю.
Из коридора появляется Холлис в джинсовых шортах и безразмерном белом свитере, волосы в беспорядке. Крошечная и милая, и я хочу обнять её, но не имею ни малейшего желания получить по яйцам от телохранителя в углу. Её испепеляющий взгляд выводит меня из себя.
— Привет. — Холлис скрещивает руки и делает это так, будто она обнимает саму себя. Или как будто ей холодно, и та пытается согреться. Девушка смотрит на свою подругу. — Ты представилась?
Подруга поднимает бровь.
— О, он знает, кто я.
Я качаю головой, наполовину от страха, наполовину от смущения. Она реально пугает меня.
— Я не могу вспомнить твоё имя, извини.
— Как ты можешь не помнить моё имя? Мы же встречались.
— Не думаю, что...
— Уф. — Она громко стонет. — Мэдисон! Мы познакомились на том сборе средств.
— Я встречаю много людей, извини.
— Неважно. Что ты хочешь сказать Холлис? Давай побыстрее.
Холлис ахает.
— Мэдисон! Не будь грубой.
— Я думала, мы сегодня ненавидим мужчин.
Она смотрит на меня и гримасничает.
— Да, но ты не должна быть грубой.
— Ну, — не могу не добавить я, — это неловко.
— Базз, хочешь... выйти на улицу и поговорить? На улице всё ещё хорошо.
И светло, и никаких жуков. Хотя я мог бы перекусить. Следую за ней к дверям во внутренний дворик. Он небольшой, но там есть несколько стульев и крошечный столик. Я представляю, как Холлис выходит сюда по утрам, чтобы выпить кофе или посмотреть на восход солнца.
Или, например, потрахаться.
Я представляю, как трахаю её здесь ночью — рискованно, но уединённо, в зависимости от того, насколько темно на улице и сколько огней горит в соседних домах.
Может быть, даже заняться сексом у раздвижной двери? Её ягодицы прижаты к стеклу... Хотите верьте, хотите нет, но я никогда не трахал никого у окна, даже в отеле, хотя вполне мог бы заняться этим.
Это странно?
Холлис начинает разговор, что меня удивляет.
— Полагаю, Ной рассказал тебе, что случилось.
Я киваю, выдвигаю стул напротив неё и сажусь. Оно холодное и неудобное, замысловатая металлическая конструкция, которая выглядит красиво, но ужасно давит на спину.
— Да, и я хотел узнать, как ты себя чувствуешь.
— Я в порядке. Марлон — придурок.
— Придурок. Засранец. Идиот. Мудак. — Выбирай. — Как ты себя чувствуешь?
— Дерьмово. — Она теребит подол своего свитера, возится с манжетами, которые немного длинноваты. — Знаю, что всё это неправда, но всё равно чувствую себя паршиво — вот что делают расставания. Я никогда не чувствовала себя хорошо в наших отношениях, потому что он всегда заставлял меня чувствовать себя неполноценной личностью.
Тогда какого хрена ты тратишь время на переживания по этому поводу?
— Ты всё ещё зациклена на нём?
— Нет! — Она делает паузу. — Думаю, что я... «зациклилась», — Холлис использует воздушные кавычки вокруг слова, — на том, как мной воспользовались, и как легко я ему это позволила.
Я могу это понять.
— Это одна из причин, по которой у меня не было отношений с восьмого класса.
Она поднимает на меня глаза, словно внезапно вспомнив, что со мной ежедневно происходит то же самое: люди хотят чего-то от меня, хотят, чтобы их видели вместе со мной. Автографы, выступления. Некоторые платные, некоторые бесплатные — всё одно и то же, а иногда? Это дерьмово.
— У тебя не было отношений со средней школы?
Я откидываюсь назад, с нежностью вспоминая это время.
— Стейси Блинкивитч. Мы с ней учились в одном классе по алгебре, и я всё время пялился на неё, потому что меня завораживали её брекеты. Она постоянно носила эти комбинезоны, под которыми была футболка, а футболки были разных цветов в зависимости от её настроения. — Холлис смеётся над моими воспоминаниями. — В общем, я подсунул ей в шкафчик записку, потому что родители не разрешали мне иметь мобильный телефон. Сложил её в треугольник и всё такое, попросил её «быть со мной».
Ещё один смех, и Холлис расслабляется, её ужасный день начинает таять.
Я продолжаю.
— И мы были вместе, что на самом деле было просто обменом записочками. Я говорил ей, что она хорошо выглядит в своих закатанных джинсах и джинсовой куртке, или что мне понравились её новые кроссовки, а она спрашивала о моих играх.
— И что случилось?
Я пожал плечами.
— Были танцы, и я помню, как она сказала мне, когда мы танцевали медленный танец под какую-то популярную в то время мальчишескую группу: «Трейс, я думаю, что ты суперкрутой, но у Алана Оуэнса есть машина». — Я бросаю раздражённый взгляд на Холлис. — А у меня не было машины.
— У какого восьмиклассника есть машина?
— Алан был девятиклассником, и его задержали в подготовительном классе, поэтому у него были права. — Я делаю театральную паузу. — И усы.
Это ложь — у парня не было усов, но это забавно и добавляет легкомысленный элемент в историю. У Алана действительно была машина, маленький засранец.
— Вы со Стейси хоть целовались?
— Нет. Меня бортанули.
— Что ты сделал после того, как она сказала, что бросает тебя?
Это, безусловно, худшая часть истории.
— Я плакал. — Затем спешу добавить, — Совсем немного! Это не было похоже на рыдания или что-то в этом роде.
Не совсем...
Трипп нашёл меня в туалете для мальчиков, плачущим в последней кабинке, постучал в дверь и позвонил нашей маме из телефона-автомата в холле, чтобы она забрала нас.
— Ах ты, бедняжка. — Холлис наклоняется вперёд, чтобы погладить меня по щеке, и я делаю нечто совершенно глупое.
Я лижу её ладонь.
— Фу! Трейс! Это отвратительно! — Она вытирает слюну рукавом свитера, но смеётся и улыбается, а разве это не главное?
— Я мог бы тебя съесть.
Она шлёпает меня по руке.
— Я хочу услышать продолжение твоей истории, ту часть, где ты плачешь.
Я начинаю качать головой, чтобы отказаться, но раз уж начал рассказ, то должен его закончить — она должна услышать, какая я киска.
— Мой брат нашёл меня в туалете и позвонил нашей маме, он тоже был огромным неудачником без машины, и она приехала за нами. Я отказался рассказать им о случившемся, поэтому всю дорогу домой, а нам пришлось сидеть на заднем сиденье, Трипп бил меня по ноге за то, что я вёл себя, как ребёнок.
— Это было не красиво.
— В своё оправдание скажу, что у меня из носа текли сопли, и я был безутешен.
— Ты же сказал, что не рыдал.
— Мужчины много чего говорят, чтобы казаться мужественными. Я стараюсь вычеркнуть из своей памяти нытьё и плач в этой истории.
— Продолжай. И что потом?
— Потом... когда мы вернулись домой, я помчался вверх по лестнице, бросился на кровать и продолжал рыдать в подушку. Потом достал свой ежегодник, посмотрел на её фотографию и заплакал ещё сильнее. И слушал диск с песней, под которую мы только что танцевали, той мальчишеской группы, название которой не могу вспомнить.
Ещё одна ложь. Это были Backstreet Boys, песня называлась «The One», и она тронула меня, потому что в ней говорилось о родственных душах, и именно такой была для меня эта лгунья Стейси Блинкивитч.
Якобы.
— Это... очень драматичная история.
Я смотрю на небо.
— Уж мне ли не знать. Попробуй пережить это. — Я поднимаю брови. — Думаешь, мой старший брат позволил мне забыть это дерьмо? Ответ: нет. На прошлое Рождество он уговорил четырёх из пяти участников группы позвонить мне по FaceTime и спеть ту дурацкую песню.