Слишком хорошо (ЛП)

– Она красивая, – замечает Роуз.
– Да.
– И умная.
Я киваю.
– И это тоже.
– Ты должен на ней жениться.
Я теряю дар речи и перестаю идти.
– Что? Откуда это взялось?
Роуз пожимает плечами.
– Она красивая и умная, папа. Ты должен на ней жениться.
– Этого не произойдет, – говорю я ей, надеясь сразу же подавить эту мысль. – Ты только что с ней познакомилась. Ты даже не представляешь, насколько она может быть надоедливой.
  
Моя дочь не выглядит ни капли обеспокоенной.
– Она мне нравится.
– Тогда наслаждайся временем, которое у тебя будет с ней, пока она не уедет.
Женись на ней. Серьезно, откуда, черт возьми, это взялось? Несколько месяцев назад я вроде как встречался с девушкой из соседнего города. Роуз познакомилась с ней, когда мы были в магазине, и сразу же невзлюбила ее. Не знаю, почему. Валери была очень милой, немного поверхностной, но не злой. Однако, когда мы сели в мой грузовик, Роуз сказала мне, что не хочет с ней дружить. Я ничего не понял, но решил, что это ревность и она не хочет делиться своим отцом.
Очевидно, я ошибался на этот счет. Из всех, блядь, людей на свете она выбрала Эйнсли.
– Я все еще думаю, что ты должен на ней жениться, – говорит Роуз, когда мы подходим к знаку «Стоп».
– Думаю, этого не произойдет.
– Почему нет?
Не знаю, что нашло на мою дочь, но я не буду с ней это обсуждать.
– Потому что я так сказал.
Роуз пинает камень.
– Я хочу маму. У всех остальных детей она есть. Ну, не у Джиджи, но у ее папы уже есть новая подружка. У моего папы нет подружек.
Я медленно выдыхаю и сажусь на корточки.
– Роуз, ты никогда не говорила об этом.
– Я знаю.
А я-то думал, что ей все равно или она не хочет, чтобы я встречался с кем-то.
– Ты грустишь, что в твоей жизни нет мамы?
Она пожимает плечами, но в ее глазах читается грусть.
– Иногда.
Мое гребаное сердце разрывается в груди.
– Мне жаль, что тебе грустно. Ты же знаешь, что я люблю тебя больше всего на свете, правда?
Роуз кивает.
– Я тоже тебя люблю, папочка.
Подъезжает автобус, и я в равной степени счастлив и обеспокоен тем, что этот разговор закончился именно так. Водитель останавливается и открывает дверь. Я заставляю себя улыбнуться и целую ее в макушку.
– Мы займемся чем-нибудь веселым, когда ты вернешься домой.
– А мороженое тоже будет?
Я смеюсь.
– Конечно. Мы купим мороженое.
Черт, я бы купил все мороженое в мире, если бы это означало, что она не будет грустить. Роуз садится в автобус, поворачивается и машет рукой, как мы делаем каждый день. Потом дверь закрывается, и я стою здесь, испытывая мириады эмоций.
Пока я иду к себе домой, я изо всех сил стараюсь не дать событиям этого дня захлестнуть меня. Еще нет и девяти утра, так что одному Богу известно, что еще произойдет. Когда я вхожу в дом, Эйнсли сидит на диване с надвинутыми на маленький идеальный носик очками, зарывшись лицом в ноутбук. Боже, она такая чертовски милая. Почему она не может быть людоедом или кем-то в этом роде? Вместо этого она должна быть самой красивой женщиной, которую я когда-либо видел. Впрочем, она всегда была такой. Ее глаза цвета темного кофе, длинные каштановые волосы и светло-оливковая кожа всегда привлекали меня, даже когда я делал все возможное, чтобы убедить себя, что это не так. Однако Эйнсли не просто красавица. Она умна, весела и обладает огромным сердцем, перед которым невозможно устоять. Видит Бог, я годами пытался сделать именно это.
Она поднимает глаза и улыбается.
– Все в порядке?
– Да, – вру я.
– Хорошо. Слушай, я знаю, что ситуация не идеальная, но я подумала, что если мы сможем быстро закончить интервью, то я смогу больше времени проводить с другими ребятами.
Я не хочу, чтобы она проводила время с другими парнями. Я также не хочу, чтобы она писала эту глупую историю.
– Здесь нет никакой истории.
Эйнсли снимает очки.
– Я не согласна.
– Не сомневаюсь, но какой в этом смысл? Я закончил колледж. Я выиграл «Кубок Хейсмана». Меня не забрали в армию. И что?
– Вот это я и пытаюсь выяснить, – говорит она, откидываясь на спинку дивана. – Я думаю, здесь есть какая-то история, Лек. Ты должен был играть в профессиональной команде. Ты был предназначен для участия в чемпионате, я имею в виду высшую лигу, о которой все только и говорили.
Я вздыхаю и щиплю себя за переносицу.
– Я в курсе.
Всю мою жизнь все только об этом и говорили. Я был хорош, я понимаю. Я играл на национальном чемпионате. Конечно, мы проиграли, но я играл от души. Я был готов к будущему с НФЛ, но потом... У меня появилась Роуз. Она стала моим миром. Я не собирался давать ей жизнь, даже отдаленно похожую на ту, что была у меня. Мать, которой не было рядом. Отец, который уезжал на работу и никогда не был дома. Детям нужна другая жизнь. Я бы никогда не поступил так с Роуз.
– Ты не думаешь, что люди хотят знать, почему так произошло? Особенно теперь, когда увидели, какой ты замечательный?
Я испускаю долгий вздох, улыбаюсь и качаю головой.
– Нет, тогда я тоже был замечательным, и это ни к чему не привело. Третья дверь справа – комната для гостей. Можешь остаться там. А мне пора на работу.
– Леклан! – Эйнсли поднимается на ноги и идет за мной на кухню. – Мне нужна эта история.
– Тогда расскажи ее без меня.
Она стонет.
– Ты и есть история!
Нет. Никому нет дела до захудалого футболиста из колледжа.
– Извини, я ничем не могу тебе помочь.
– Ты просто сумасшедший! Ты не уйдешь, не объяснив мне причину.
Я хватаю ключи и начинаю двигаться вправо, но она преграждает мне путь.
– Уйди, – говорю я, не оставляя места для споров.
Но это Эйнсли, и она ни капельки меня не боится.
– Нет, пока ты не скажешь мне, почему ведешь себя так по-дурацки.
– Нет.
– Да!
Моя челюсть напряжена настолько, что я могу раздробить зубы.
– Уйди, Эйнсли.
Она смещается влево, когда я начинаю двигаться.
– Просто позволь мне взять у тебя интервью.
– Если ты не сдвинешься с места, я сам подниму тебя и перенесу, – предупреждаю я.
Эйнсли скрещивает руки на груди.
– Я не буду двигаться.
– Как хочешь, – я делаю два шага к ней и поднимаю, но когда я беру ее, она обхватывает меня руками и ногами, прижимая к себе.
Я пытаюсь приспособиться, но вместо этого прижимаю ее к стене. Ее запах повсюду: жасмин и ваниль, которые всегда были ей присущи. Ее карие глаза прикованы к моим, а дыхание сбивается. Моя рука находится под ее задницей, прижимая ее тело к своему, и внезапно враждебность между нами пропадает, а на ее место приходит желание.
Очень сильное, мать его, желание.
События утра, страх, необходимость спасти ее переросли в это – желание, пронизывающее до костей. Я начинаю отпускать ее, но она крепче прижимается ко мне.
– Не надо, – говорю я и ей, и себе.
Наши глаза смотрят друг на друга, и я вижу одинаковые эмоции. Годами я думал о той ночи, когда я был совершенно один и пьян в том саду. Когда она была напротив меня, вот так, целуя меня. Потом я прижал ее к каменной стене, впился в ее рот, брал все, что она предлагала, и тонул в ней, пока не понял, что делаю, и вынужден был прекратить это, заставив ее уйти от меня, но я не знал, что она никогда не вернется.
Она прислоняется лбом к моему и ослабляет хватку. От потери ее тела, в моей груди возникает боль, от которой хочется кричать.
– Когда-нибудь нам придется разобраться во всем этом и перестать танцевать вокруг своих чувств, – говорит она, отрывая голову от моей. – Только, похоже, не сегодня.
Я делаю шаг назад и качаю головой.
– Нет, потому что наш танец закончился, не успев начаться.
  
С этими словами я распахиваю дверь и направляюсь к своему грузовику, где буду ругать себя по дороге на работу.
  
Глава восьмая
 
Эйнсли